Книга Вызов на себя, страница 18 – Александр Фрост

— Это плохое предложение.

— Это честное предложение, — сказал он. — Хорошее и честное — редко одно и то же, вы в вашей работе это знаете лучше меня.

Он застегнул пальто.

— Ответ мне не нужен ни сегодня, ни завтра, — сказал он. — Медь у вас. Пока она у вас, разговор идёт, и вас никто не трогает. Захотите закончить — вернёте в руки. Захотите согласиться — тоже найдёте, как сказать.

— А если я не сделаю ни того, ни другого?

— Тогда мы будем разговаривать долго, — сказал человек. — Я не тороплюсь. Я разговариваю с вашей семьёй сто девяносто лет.

Он пошёл по тропе к выходу.

Астахов смотрел ему вслед и заметил то, что видел из окна его мать в феврале девяносто восьмого: человек шёл по мягкой майской земле, по прошлогоднему листу и по глине после дождя, и за ним не оставалось следов.

— Постойте, — сказал Астахов.

Человек остановился.

— Кислицын, — сказал Астахов. — Фельдшер. Двести двенадцать лет.

— Я его помню.

— Оставьте его в покое.

Человек подумал.

— Он не в учёте, — сказал он. — Он никогда в нём не был. Я в восемьдесят девятом сказал ему сидеть тихо, потому что он мне понравился.

Он повернулся и пошёл дальше, и через десять шагов между стволами его уже не было — не исчез, а просто оказалось, что тропа пустая.

Астахов постоял ещё немного.

Потом сунул руки в карманы, потому что стало холодно.

В правом кармане лежали две монеты.

Он достал их и посмотрел на ладонь.

Обе были медные, обе со сточенным краем, обе одинаковые.

Одна была тёплая.

Вторая — холодная как лёд.

К матери он поехал в тот же день, ближе к вечеру.

Нина Егоровна была на балконе, пересаживала рассаду в ящики, и руки у неё были в земле по запястье.

— Я в мае всегда так, — сказала она. — Ты подожди, я домою.

Астахов сел на кухне и стал ждать.

Он приехал сказать ей про разговор в роще, и всю дорогу подбирал слова, и все они были плохие.

Мать вымыла руки, вытерла их и села напротив, и он рассказал.

Он говорил минут пятнадцать: про тропу, про пальто без шапки, про то, что человек шёл по мокрой глине и не оставлял следов, про условия, про Шмелёва в учёте.

Про девятое апреля и «чужую запись» он сказал в конце.

Нина Егоровна выслушала всё, не перебив ни разу.

Потом встала, налила себе воды, выпила полстакана и села обратно.

— Значит, не они, — сказала она.

— Он так сказал.

— Он не соврал, — сказала мать.

Астахов поднял голову.

— Ты его один раз видела из окна двадцать восемь лет назад.

— Я слышала его через стенку четыре часа, — сказала Нина Егоровна. — В феврале девяносто восьмого, у отца в доме. Я на кухне сидела с вами двумя, а они в горнице говорили, и дверь была тонкая.

Она посмотрела в стол.

— Он ни разу не повысил голос, — сказала она. — И он два раза сказал отцу «нет, это неправда» — про вещи, которые отцу было бы легче услышать. Такие люди не врут по мелочи, Миша. Им незачем, у них сила не в этом.

— Мам, он предложил мне то же, что деду.

— Я поняла.

— И ты сейчас скажешь: соглашайся.

Нина Егоровна долго молчала.

— Нет, — сказала она.

Астахов смотрел на неё.

— Я двадцать восемь лет считала, что отец сделал правильно, — сказала мать. — Я на этом стояла, и я тебе в декабре это говорила, и в феврале говорила. А теперь я послушала тебя и поняла одну вещь, от которой мне очень плохо.

— Какую?

— Что мировая нас не защитила, — сказала Нина Егоровна. — Витя погиб. Настя погибла. Отец умер один в пустом доме, потому что перестал ходить и потерял всех, с кем ходил. Мы двадцать восемь лет платили за спокойствие, которого у нас не было.

Она сложила руки на столе.

— Я не говорю тебе отказываться, — сказала она. — Я не знаю, что тебе делать, и я не возьму на себя. Я говорю только, что моего совета у тебя больше нет. Ни того, ни другого.

Она встала и пошла ставить чайник, и по дороге, проходя мимо, положила ладонь ему на плечо — коротко, мимоходом, как кладут, чтобы придержать.

— Разберись сам, — сказала она. — Ты у меня один остался.