Книга Вызов на себя, страница 6 – Александр Фрост

— Спрашивай.

— Ты этой ночью тетрадь читал два часа. — Шмелёв смотрел прямо. — Я стоял у окна и видел. Ты сидел за её столом и читал, а потом сфотографировал одну страницу и убрал тетрадь.

— Читал.

— Что там?

— Там записи по вызовам, — сказал Астахов. — И записи личные. Она полгода вела дневник, потому что у неё было ощущение, что она сходит с ума.

— И?

— И она не сходила, — сказал Астахов. — Она просто очень много работала и очень мало спала.

Шмелёв смотрел на него ещё три секунды.

— Ага, — сказал он. — Хорошо.

Он взял свою куртку и пошёл к двери, и уже у двери сказал, не оборачиваясь:

— Знаешь, ты в марте на кладбище попросил у меня до весны. Я согласился.

— Помню.

— Так вот, — сказал Шмелёв. — На реке лёд уже вторые сутки идёт. Я тебе это просто сообщаю как коллега.

Кислицын Аркадий Матвеевич, фельдшер выездной бригады, вернулся с вызова в тринадцать сорок.

Ему было на вид лет пятьдесят: сухой, невысокий, с короткими седыми волосами и очень спокойными руками. Он снял куртку, вымыл руки до локтей, вытер их бумажным полотенцем и только потом сел напротив.

— Спрашивайте, — сказал он.

— Аркадий Матвеевич, вы четыре года работали с Ветлицкой.

— Четыре года и два месяца.

— Расскажите про неё.

— Она умела разговаривать с испуганными, — сказал Кислицын. — Это редко. Врача учат лечить, а разговаривать не учат, это либо есть, либо нет. У неё было.

Он говорил ровно, чуть медленнее обычного человека, и Астахов слушал не слова, а именно эту медленность.

— Когда вы видели её в последний раз?

— В субботу. Сдали смену в восемь утра, разошлись.

— Она вам ничего не говорила?

— Говорила, — сказал Кислицын. — Она сказала: Аркаша, я в понедельник сделаю одну глупость, и если она получится, я тебе расскажу.

— Что за глупость?

— Не сказала.

Астахов положил на стол копию страницы — той самой, за четырнадцатое февраля.

— «Спросить у К.». Это вы?

Кислицын прочитал.

— Я, — сказал он.

— Она спросила?

— Спросила.

— Что вы ответили?

Фельдшер помолчал.

— Я ответил, что маркировка бывает разной, потому что закупки идут разными партиями, — сказал он. — И что если ей кажется, что что-то не так, надо писать служебную записку заведующей в тот же день.

— Она написала?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я её отговорил, — сказал Кислицын.

В кабинете стало тихо.

— Объясните, — сказал Астахов.

— Я сказал ей: Оксана, ты сейчас в таком состоянии, что тебе всюду видится неправильное. — Фельдшер смотрел на свои руки, лежащие на столе. — Она полгода ходила и записывала в тетрадку то, чего не могло быть. Я это знал. И когда она пришла ко мне с ампулами, я подумал, что это то же самое.

— А это было не то же самое.

— Это было другое, — сказал Кислицын. — И я это тоже понял. Через день.

— Почему вы тогда сами не написали?

Он поднял глаза.

У него были обыкновенные серые глаза сорока-пятидесятилетнего мужчины, уставшие, чуть воспалённые от ночной смены, и они были совершенно на своём месте.

— Я не имею права писать служебные записки, — сказал Кислицын.

— Вы фельдшер выездной бригады.

— Да.

— И что вам мешает?

Кислицын молчал секунд шесть.

— Личные обстоятельства, — сказал он наконец.

Астахов смотрел на него в упор, как научился смотреть за эту зиму: долго, не мигая, до того момента, когда лицо начинает садиться неправильно.