Онлайн книга «Там, где кончается асфальт»
|
Она вслушивается в пространство мертвого, заблокированного бураном дома с таким колоссальным, звериным напряжением, что барабанные перепонки начинают мелко, болезненно вибрировать. Дом погружен во мрак. Электричество, питавшееся от того самого убитого Вадимом дизельного генератора во дворе, отключено полностью, бесповоротно, отрезав последние признаки цивилизации. Свет не пробивается ни из одной щели в потолочных перекрытиях. Единственным тусклым, пульсирующим и пугающе нестабильным источником освещения в этом промерзающем срубе теперь служит неровное, агрессивное пламя, вырывающееся из приоткрытой тяжелой чугунной дверцы массивной печи-голландки. Эти зловещие, тревожные багровые блики печного огня тускло проникают сквозь неплотно прикрытую, перекошенную от времени деревянную дверь кладовой, хаотично и рвано пляшут на почерневших, неструганых бревенчатых стенах, на мгновение выхватывая из плотной темноты изломанные, пугающие контуры подвешенных под низким потолком связок сушеных трав, старых мотков паракорда и массивных охотничьих капканов. Кухня-столовая, судя по вектору распространения звука, абсолютно пуста. Люди переместились, сменив локацию своей конфронтации. Захар и Вадим прямо сейчас находятся в холодных, изолированных сенях, ровно там, где к несущей бревенчатой стене намертво, толстыми анкерными болтами прикручен массивный металлический оружейный сейф. Сквозь толстые сосновые перекрытия и двойные двери до напряженного слуха Веры отчетливо доносятся их приглушенные, но переполненные яростной, вибрирующей на грани срыва агрессией голоса. Они не просто спорят, они жестко выясняют отношения на грани прямого физического контакта, деля власть на заблокированной территории. Басовитый, давящий, угрожающий рык Вадима, в котором теперь нет ни грамма прежнего фальшивого добродушия, скрещивается с низким, спрессованным до состояния готовой распрямиться стальной пружины глухим рычанием Захара. Сквозь шум ветра слышен тяжелый, лязгающий металлический скрежет — кто-то с силой, в ярости дергает ручку запертого сейфа или бьет тяжелым стволом карабина по листовому железу. Этот открытый, ожесточенный конфликт хищников у вскрытого арсенала дает ей бесценные, спасительные секунды тактической форы, пока их внимание приковано друг к другу. Вера предельно осторожно, стараясь не издать ни единого, даже самого слабого шороха, сползает с проминающихся картофельных мешков на твердый, покрытый ледяной коркой пол кладовой. Онемевшие от проникающего подвального холода подушечки пальцев левой руки вслепую нащупывают шершавый край дверного косяка. Она толкает тяжелую, обитую разбухшей вагонкой дверь плечом. Та поддается с тихим, едва уловимым скрипом ржавых петель, и Вера боком, словно тонкая, бесплотная тень, проскальзывает в раскаленное, душное, прокуренное пространство кухни. Резкий, бескомпромиссный перепад температур бьет по измученному, замерзшему телу наотмашь, как физический удар. После промерзшей, выстуженной штормом пристройки жар от раскаленных докрасна кирпичей голландки кажется почти осязаемым, густым, обжигающим легкие кипятком, мгновенно испаряющим влагу с ее одежды. Колючая, холодная испарина моментально выступает на лбу, скулах и висках, скатываясь солеными каплями по шее. Она делает три быстрых, абсолютно бесшумных, скользящих шага к массивному, сколоченному из толстых досок сосновому столу. Ее единственная цель — оставленный там городской рюкзак, единственная материальная вещь, связывающая ее с нормальной, прошлой жизнью и содержащая хотя бы минимальный шанс на выживание в виде документов и аптечки. Правая рука рефлекторно, повинуясь глубоко въевшейся привычке, тянется к серебряному кольцу на безымянном пальце, механически, с силой прокручивая его до болезненного, горячего трения о кожу — это жест, призванный сфокусировать рассыпающееся от паники сознание и запустить алгоритмы холодного анализа. |