Книга Там, где кончается асфальт, страница 58 – Алексей Градов

Она барахталась в глубоком, доходящем до пояса снегу, судорожно пытаясь нащупать ногами твердую опору. Зрение в этой ревущей, вращающейся белой мгле было абсолютно бесполезным, видимость сократилась до расстояния вытянутой руки. Вера с трудом поднялась на ноги, утопая в рыхлой массе выше колен. Инстинкт самосохранения, окончательно вытеснивший все аналитические сомнения, диктовал единственно верный тактический маршрут. Идти в открытый лес, в эпицентр бурана, без укрытия и связи, означало гарантированную, мучительную смерть от переохлаждения в течение ближайших двух часов. Единственный шанс на выживание — вернуться в дом, но не через контролируемую Вадимом дверь, а обойдя кордон с тыла, оставаясь невидимой в слепой зоне.

Она прижалась правым плечом к бревенчатой стене сарая, используя ее как направляющую, и начала свой изматывающий, тяжелый путь сквозь сугробы. Снег сопротивлялся каждому шагу, тяжелой, мокрой массой налипая на брюки, сковывая движения, забирая остатки физических сил. Вера двигалась вдоль линии забора, обходя основное здание кордона с подветренной стороны, где мощный сруб рассекал шквальные потоки воздуха, создавая узкую, спасительную аэродинамическую тень. Дыхание превратилось в серию хриплых, надрывных всхлипов, мигрень в виске пульсировала в унисон с каждым тяжелым шагом.

Обогнув глухой угол главного дома, она оказалась у задней стены низкой, приземистой хозяйственной пристройки — той самой холодной кладовой, дверь в которую Захар так пристально охранял изнутри. И здесь, в густой, завихряющейся тени под свесом крыши, ее взгляд уловил то, что заставило сердце пропустить удар. Узкое, квадратное окно пристройки, лишенное двойной рамы, было приоткрыто. Стекло было выбито, а старая, рассохшаяся деревянная створка жалобно скрипела, раскачиваясь на одной ржавой петле под напором ветра, открывая темный, зияющий, спасительный провал внутрь помещения, прямо в сердце вражеской территории.

Вера бесшумно, с гибкостью отчаяния, продиктованной мощнейшим выбросом адреналина, переваливается через высокий, ощетинившийся острыми, неровными деревянными сколами и остатками разбитого стекла подоконник хозяйственной пристройки, втягивая свое промерзшее, дрожащее тело в абсолютную, густую, непроницаемую темноту летней кладовой. Рваный край перекошенной рассохшейся оконной рамы с противным, сухим, царапающим скрежетом цепляется за плотную мембранную ткань тактического анорака на животе, но она коротким, жестким рывком проталкивает себя вперед, перенося центр тяжести за линию стены. Ее ноги в тяжелых, облепленных замерзающим снегом трекинговых ботинках вслепую, судорожно нащупывают в чернильном мраке твердую опору и неожиданно погружаются во что-то мягкое, податливое, шуршащее. Ребристые резиновые подошвы с глухим звуком проминают грубую, пыльную мешковину — это сваленные в бесформенную, массивную кучу мешки с зимним запасом картофеля, складированные прямо под окном. От них в стылый, пропитанный таежным морозом и затхлостью воздух немедленно поднимается густой, тяжелый, безошибочно узнаваемый запах сырой подвальной земли, гниющей кожуры и прорастающих крахмальных клубней. Этот глубокий, корневой, первобытный аромат сырости мгновенно забивает пересохшую носоглотку, агрессивно перекрывая даже едкий, въедливый запах солярки и паленой изоляции, который она только что принесла на своей одежде из технического сарая. Вера замирает на месте, балансируя на неустойчивой, проседающей под ее весом горе мешков, судорожно прижимая к груди саднящую, пульсирующую от каждого удара сердца открытую рану на правой ладони. Жесткий, непреодолимый, болезненный спазм мертвой хваткой сковывает трахею, заставляя ее заглатывать ледяной, колючий воздух микроскопическими, сиплыми, жестко контролируемыми рывками сквозь плотно стиснутые челюсти. В левом виске, безжалостно отмеряя каждый натужный толчок перегруженного адреналином миокарда, с удвоенной, ослепляющей силой бьет тяжелый, раскаленный свинцовый молот мигрени, отзываясь режущей болью глубоко в глазных яблоках.