Книга Опознание, страница 57 – Алексей Градов

Старая отцовская «Нива», надсадно воя изношенной раздаточной коробкой и жалобно скрежеща мостами, окончательно захлебнулась в вязком глиняном месиве. Дальше автомобильной дороги просто не существовало. Узкая насыпная дамба, ведущая к самому острию Северной косы, оказалась наглухо перегорожена массивными бетонными фундаментными блоками, небрежно брошенными прямо поперек размытой дождем колеи. Тяжелый бронированный внедорожник Смирнова без труда объехал бы их по кромке или сдвинул бампером, но легкий советский вездеход был здесь обречен. Гранин тяжело повернул ключ зажигания, заглушил закипающий двигатель, выключил фары, и тесный салон машины мгновенно поглотила первобытная, агрессивная тьма приморской ночи.

Они вышли из пропахшего бензином нутра автомобиля прямо в эпицентр ревущего хаоса. Ураганный балтийский ветер ударил наотмашь, словно невидимая бетонная плита, едва не сбив с ног. До финальной точки маршрута оставалось три изматывающих километра пешком по абсолютно открытому, ничем не защищенному пространству, где полновластно бушевала слепая северная стихия.

Гранин глубже натянул жесткий капюшон старой брезентовой куртки, пряча избитое лицо от летящей в глаза колючей ледяной крупы. Каждый шаг давался ему с неимоверным, мучительным трудом. Тяжелые резиновые сапоги глубоко вязли в раскисшей, чавкающей глине, заставляя вытягивать ноги с таким напряжением, от которого намертво зафиксированные сломанные ребра каждый раз отзывались внутри тупой, пульсирующей агонией. Справа, всего в нескольких метрах от узкой скользкой тропы, клокотал и бесновался обезумевший залив. Гигантские черные волны с пушечным, глухим грохотом обрушивались на гранитные валуны подножия мола. Огромные столбы ледяной воды с содроганием взмывали в воздух, окатывая идущих мужчин плотным каскадом соленых брызг и клочьями грязной желтоватой пены. Ветер с остервенением срывал эту пену с острых гребней и швырял прямо в лицо, залепляя глаза и обжигая незащищенную кожу ледяным холодом. Шум прибоя стоял такой оглушительный, что приходилось надрывать связки и кричать прямо в ухо, чтобы услышать друг друга, но они шли молча, стиснув зубы и экономя остатки стремительно тающих сил. Гранин, измотанный сильной кровопотерей, жестоким сотрясением мозга и убойной дозой обезболивающих, двигался вперед на чистом, упрямом инстинкте старой ищейки. Он физически, каждой клеткой ощущал, как холодный пот смешивается с дождевой водой, а сырой ветер пробирается сквозь плотный брезент и свитер, сковывая воспаленные мышцы свинцовой тяжестью, но продолжал методично переставлять ноги, крепко опираясь на зажатую под полой куртки стальную монтировку. Кисляк шел следом, сгорбившись, втянув голову в плечи и упрямо глядя себе под ноги.

Спустя час изнурительного, нечеловеческого марш-броска сквозь непреодолимую водяную стену, в густом мраке наконец проступил исполинский, зловещий силуэт. Заброшенная гидрографическая метеостанция семидесятых годов постройки возвышалась на самом краю мыса, словно мертвый гранитный маяк на краю обитаемого мира. Это была массивная, сужающаяся кверху круглая башня из потемневшего от десятилетий сырости монолитного железобетона, яркий памятник сурового советского брутализма. Редкие куски облупившейся краски свисали со стен серыми, мертвыми струпьями. Все немногочисленные окна на верхних ярусах были давным-давно выбиты вандалами, зияя черными бездонными провалами в равнодушное ночное небо. На самой вершине бетонного купола, чудом уцелевший в бесконечных штормовых ветрах, истерично, с режущим слух металлическим скрежетом вращался ржавый флюгер-анемометр. Этот тоскливый, ритмичный скрип старого металла пробивался даже сквозь рев бушующего залива, придавая этому проклятому месту атмосферу абсолютной, потусторонней заброшенности. Здание выглядело насквозь мертвым, выпотрошенным неумолимым временем и солеными ветрами.