Книга Боевая целительница в Академии. Книга 2, страница 25 – Виктория Рэд Харт

— А как же, — усмехнулся Фтис. — Толпа подняла шум. Часть толпы, правда, состояла из наших друзей — бродячих артистов. Эльза вылечила у них ведущего актёра, и они взялись нам помочь, — он заговорщически наклонился к отцу.

Герман схватился за сердце.

— Да за это же могут казнить! — запричитал он.

— Я выступал перед всеми, крича, моля и стеная о добре и зле. Я говорил, что лечу людей почти бесплатно, а этот барон избил меня за то, что я лечу людей. Разве он не зло?

— Толпа кричала: «Святой! Так и есть! Ты вылечил меня! Меня! Меня! Лекарям слава! Судью на виселицу!».

Фтис выпрямился, заулыбался, загордился собой:

— Судья поддался общественному давлению и, пытаясь спасти себя, осудил барона.

— Не может быть!

— Я выиграл суд, — победно продолжил Фтис. — Нас отпустили с миром и деньгами. Мы ушли из того города еще и с интересной репутацией.

Отец замолчал, нахмурился.

— Мы выжили, — тихо сказала я. — И стали сильнее.

Герман сидел, нахмурившись, его грудь тяжело вздымалась, старик думал, смотря на огонь в печи.

Наконец, он заговорил, тихо, нравоучительно:

— Не дело это — нам с аристократами бодаться. Затопчут и не заметят даже.

— А не бодаться — так ведь тоже затопчут, отец, — примирительно и обреченно заметил Фтис. — Исход один, жизнь разная. В борьбе есть хотя бы шанс.

Герман покачал отрицательно головой, но ничего не сказал.

Ближе к ночи, после нескольких лечебных настоев и еще парочки медовых лепёшек, разговор снова зашел о жизни, что пробежала за эти пятнадцать лет у них вдали друг от друга.

Герман рассказал про их жизнь с Майелой, матерью Фтиса. Голос его стал тихим, будто он боялся потревожить память. Она была женщиной редкой красоты — так тепло говорил о ней Герман.

— Она тяжело переживала о тебе, сынок, и одной суровой зимой подхватила простуду. К весне ее не стало, не дожила буквально два дня до первых подснежников, — голос дрожал, иногда срываясь на хрип, исходящий будто из самой души.

— Она уходила легко, говорила, что встретит там тебя. «Слишком долго мы не виделись, — шептала она, — как он там, на небесах, один? Скучает, наверное». Она похоронена у южного холма, где каждую весну расцветает больше всего подснежников.

Герман замолчал, глядя в огонь. Языки пламени плясали в его глазах, и я поняла: он прощается с ней снова, каждую ночь.

— Ты сходи навести ее, сынок. Скучает ведь там, на небесах, одна, — прошептал он тихо, спокойно. Но в его голосе звучала такая обреченность, что у меня защемило сердце.

А глаза его стали стеклянными, обреченными, будто и сам он планирует ее скоро навестить и остаться с ней.

Фтис замер.

Воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. Он забыл, как дышать. В его глазах блеснули слёзы, но не те, что от слабости, а которые жгут изнутри. Челюсти сжались, послышался скрип зубов. Он посмотрел на отца, хотел что-то сказать, но только сглотнул и отвернулся. Я видела, как дрожит его рука, сжатая в кулак.

На следующее утро, еще затемно, Фтис ушел на холм к матери. Вернулся только к вечеру, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев. Глаза покраснели, словно он не плакал, а просто смотрел на снег и ветер. Вернулся спокойный. В походке появилась та тихая твердость, которая бывает, когда прощаешься с тем, кого любишь, и обещаешь жить дальше.