Книга Королевская кровь-14. Часть 2, страница 132 – Ирина Котова

Слуга ушел. Дочка в коляске завозилась, принялась морщиться — сейчас расплачется, затем обернулась крошечным медвежонком — и Тарья, поднявшись, обернулась тоже, легла у скамьи, подхватила ребенка за загривок зубами — и опустила у своего живота, чтобы покормить. Дети берманов до начала полового созревания не контролировали обороты, так что взрослые это учитывали и дома обустраивали так, чтобы в любой ипостаси было удобно и безопасно.

* * *

Ольрен Ровент выслушал слугу спокойно — он и не ожидал, что его примут сразу. Иногда принесшему виру приходилось по три раза стучаться, чтобы ему, наконец, открыли. Так проверялось, действительно ли тот, кто пришел за примирением с выкупом за свой поступок, готов к нему, не осталось ли в сердце злости и раздражения.

А Тарья Свенсен все же была урожденной дочкой барона, и цену себе знала. И можжевеловый хлеб печь пошла — это хорошо. Надо было самому подумать и дочерей попросить. Преломят его со Свенсеном, и никогда больше вражды между ними не будет. А то Хозяин Лесов шкуры спустит.

— Скажи, что я подожду, сколько нужно, — весомо проговорил он.

Раньше, конечно, Ровента ожидание бы разъярило, потому что что ни говори, а отношение к всевластному линдмору, который кланяется только королю, и обычному берману должно быть разное, как бы традиция ни объединяла всех. А Свенсен — берман клана, а не его глава, и пусть звание и должность поднимали его над обычными берманами, он линдмору не чета.

Но сейчас то ли что-то поменялось в Ровенте, то ли и мысли, и сердце были далеко, но не почувствовал он ни обиды, ни ярости. Долги надо закрывать, за урон приносить виру. Так тому и быть.

И если надо постоять подождать вместе с помощниками и слугами у ворот, то он подождет. Только сердце ныло — ведь совсем недавно стоял он так перед Церсией Лариди, и если Тарья Свенсен, приняв огьямен и затеяв можжевеловый хлеб, показала ему, что готова на примирение, то что сделать, чтобы Церсия вновь повернулась к нему, он не знал. Тоскливо было ему и невыносимо, и хотелось то ли крушить все вокруг, то ли обернуться медведем и убежать в лес, и уже не возвращаться.

Солнце поднималось выше, утренняя свежесть менялась жарой, принося из леса за домой запах разогретой хвои, ягод и грибов, а с округи — луговых цветов. Ближайшие дома были в полукилометре отсюда — берманы не любили селиться рядом. Ровент не стал садиться в машину — полагалось стоять и ждать, если уж его сразу не приняли, и он стоял и ждал, рассматривая большой, добротный, сложенный из крупных бревен трехэтажный дом с зеленой крышей и зелеными наличниками, окруженный забором в полтора человеческих роста, с домом-сторожкой у железных раздвижных ворот с калиткой. И хорошо, что дом другой, не тот, на который он велел напасть. Меньше нехороших воспоминаний будет между ними со Свенсеном.

Через полчаса вышла из ворот дома служанка с подносом, на котором стояли кувшины с брусничным морсом.

— Моя хозяйка сказала, что негоже не дать вам освежиться в жару, — проговорила она. — Примите, ее руками сварено.

Ровент, как полагается, отпил из кувшина, кивнул в сторону машин. Помощники и охранники стали тоже разбирать кувшины. Даже если кто пить не хотел, взяли — нельзя возвращать хозяйке, если она делает шаг милости, невыпитое.