Книга Котёнок Котаева, страница 81 – Тиаверра

— Почему босиком? — спрашивает мать.

— Обувь сняла, — говорит отец. — Воспитанная.

Сестра кивает с совершенно серьёзным лицом:

— Повезло. Мог попасться невролог в сапогах.

— Родные, сука, — говорю я.

Гера зажимает губы, но всё равно смеётся. Уже второй раз за сегодня моя семья доводит её до смеха быстрее, чем я, и мне это почему-то нравится сильнее, чем должно.

Мать пользуется моментом и подкладывает ей ещё мяса.

— Спасибо, правда. Мне уже достаточно.

— Она так говорит, когда врёт, — сообщаю я.

Гера поворачивается ко мне.

— Я не вру.

— Вчера тоже говорила, что тебе достаточно. История показала обратное.

Пауза длится ровно столько, чтобы смысл добрался до всех.

Мать поджимает губы.

Сестра давится водой.

Отец медленно опускает вилку.

Гера становится цвета гранатового сока.

Я понимаю, что произнёс это за семейным столом, только когда исправлять уже нечего.

— Я имел в виду еду, — говорю я.

— Конечно, — отвечает отец.

Сестра уходит смеяться в салфетку.

Гера смотрит на меня с таким потрясением, будто вчера я не делал с ней ничего неприличнее совместного заполнения документов.

Наклоняюсь к её уху.

— Ешь, котёнок. Хуже уже не будет.

— Для тебя, возможно.

Вот теперь я улыбаюсь.

В присутствии моей семьи Гера заикается сильнее. Не потому, что её давят. Наоборот. Мать спрашивает о работе, отец — о переезде, сестра хочет знать, правда ли я в больнице такой же невыносимый, как дома. Никто не устраивает проверку. Никто не намекает на свадьбу и не ищет в Гере подвох. Её просто включают в разговор так быстро, что она не успевает построить привычную стену из вежливых формулировок.

— Коста на работе очень… профессиональный, — осторожно говорит она.

— Ты сейчас выбирала слово? — спрашивает сестра.

— Да.

— И не выбрала «громкий»?

— Я хотела быть вежливой.

— Котёнок, ты живёшь со мной. Поздно беречь репутацию.

— Я не берегу твою репутацию. Я берегу семейный обед.

Сестра хлопает ладонью по столу.

Мать смеётся первой. Потом отец. Гера пугается собственного ответа и тут же пытается объяснить, что не хотела меня обидеть.

Я не слушаю объяснение.

Смотрю на неё среди моих людей и не могу понять, какого хуя всё выглядит настолько естественно.

Она сидит на краю стула, всё ещё держит спину слишком ровно, краснеет каждый раз, когда сестра произносит «котёнок», и уже второй раз незаметно откладывает мне кусок пирога, потому что решила, будто я мало ел.

Я привёз её сюда первый раз. Но мать уже спорит, сколько ей положить, отец слушает про работу, сестра ржёт над нами обоими — и никто не ведёт себя так, будто за столом появился чужой человек.

Вот эта нормальность и бьёт сильнее всего.

Поебались. Отлично поебались. На этом взрослые люди с моей системой ценностей обычно расходятся по своим делам, а не проверяют, передали ли женщине салат, не слишком ли жирное мясо и почему она моргает дольше обычного.

Мои руки помнят её голой. Мать уже заворачивает ей пирог домой. Отец слушает её рассказ о работе. Сестра называет котёнком и явно собирает материал против меня.

А я сижу посреди всего этого и охуеваю не от них.

От себя.

— Всё, — говорю, забирая у матери ложку, которой та собирается положить Гере ещё. — Хватит. Она сейчас уснёт лицом в пироге, а мне потом нести её в машину.

Гера выпрямляется с таким достоинством, какое вообще возможно после третьего куска пирога.