Книга Котёнок Котаева, страница 121 – Тиаверра

— Поэтому я прошу, чтобы замена смены подтверждалась отдельно мной и ответственным за график. И чтобы съёмка не ставилась в отдых после дежурства без отдельного вопроса. Если я отказываюсь, это не значит, что я не хочу помогать больнице или плохо отношусь к коллегам. Это значит только то, что я не могу именно сейчас.

Наталья Андреевна кивает и делает пометку.

— Это разумно. Так и закрепим.

Я ждала спора. Объяснений. Может быть, раздражения.

Получаю правило на одном листе.

Коста молчит.

Ни разу не перебивает. Не добавляет, что предупреждал. Не рассказывает, сколько раз находил меня без еды и сна. Только сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит на всех так, что новое правило, вероятно, переживёт даже смену руководства.

После встречи я выхожу в коридор. Коста идёт следом.

— Гера.

Останавливаюсь возле стеклянной двери, ведущей в закрытый переход между корпусами.

— Ты специально молчал? — спрашиваю я.

— Да.

— Тебе было трудно?

— Невыносимо. У меня минимум семь охуительных замечаний, два предложения уволить людей и одна речь минут на сорок.

Я улыбаюсь.

— Почему не сказал?

— Потому что говорила ты. И, котёнок, у тебя получилось без моей артиллерии.

Щёки снова нагреваются.

— Я боялась.

— Видел.

— Но всё равно сказала.

— Тоже видел.

Он делает шаг ближе. Я чувствую знакомый запах, тепло, то, как тело сразу вспоминает его раньше головы.

— Я скучаю, — говорит Коста.

У меня сжимается горло.

Он не улыбается и не прячет признание в шутке. От этого два слова становятся опаснее всех его грязных обещаний. Я скучала по его голосу за стеной, по тяжёлым шагам, по огромному телу, которое занимало половину кухни, по ощущению, что рядом со мной человек, способный поймать и меня, и всё, что я опять уронила.

— Я тоже.

— Вернись домой.

Вот оно.

Самое простое слово, которое я хочу сказать больше всего.

Да.

Вместо него получается:

— Нет.

Внутри что-то рвётся сразу после произнесённого слова. Я хочу забрать его обратно, прижаться к Косте, сказать, что передумала, и уехать домой. Но тогда завтра снова проснусь рядом с ним счастливой и испуганной одновременно. Моё «нет» — не отказ от него. Это единственное, чем я сейчас могу защитить возможность когда-нибудь остаться.

Коста замирает.

Я тороплюсь объяснить, пока смелость не закончилась:

Слова толкаются, цепляются друг за друга. Я слышу собственное заикание и ненавижу его, потому что именно сейчас хочется говорить красиво и чётко. Потом понимаю: Коста не отводит глаз. Ему не нужна красивая речь. Он ждёт правду, даже если я буду собирать её по одному дрожащему слогу.

— Не потому, что я тебя не люблю. Я люблю. Очень. И не хочу делать из тебя другого мужчину. Мне нравится, что ты громкий, что ты ругаешься, что говоришь ужасные вещи и почему-то умеешь после них быть самым надёжным человеком в комнате. Я не прошу тебя стать тихим, романтичным или перестать нравиться женщинам. Но я не могу быть соседкой, с которой ты спишь, пока тебе удобно. Не могу быть тайной, временной женщиной или… бонусом к служебной квартире. Я не смогу каждый день ждать, когда тебе снова захочется прежней жизни.

Говорю всё быстрее, запинаюсь, переставляю слова, но не останавливаюсь.

— Я не требую свадьбу. Не прошу обещать мне всю жизнь прямо сейчас. Мне нужно знать, что пока мы вместе, других нет. Не только сегодня. Не только потому, что ты несколько недель никого не захотел. А потому, что ты выбрал. Если ты не можешь, я пойму. Правда. Только тогда я останусь в гостинице и буду учиться жить без тебя, потому что рядом я так не смогу.