Книга Мама на замену, страница 58 – Варя Нуан

— Ты не умеешь объяснять!

— Буду читать по слогам из учебника. Ты будешь ржать, материться, плеваться. Будем сидеть до утра, пока ты не поймешь эту гребаную геометрию.

Смотрю на его помятый воротник. На глубокую морщину между бровей. На седину, пробившуюся на висках за последний месяц. Мужчина выглядит сломленным. Выжатым. Но в его глазах нет прежнего холодного приказа. Там горит упрямое, тупое отчаяние.

— А если я пошлю тебя на три буквы прямо за столом?

— Посылай.

— А если швырну чашку в стену?

— Куплю новую.

— Ты чокнулся, пап. Реально с катушек слетел.

— Возможно. Идем к машине.

Разворачиваюсь к экрану игрового автомата. Жетонов больше нет. Делать здесь нечего. Тоска давит на виски свинцовым обручем.

— Ладно, — бурчу под нос, натягивая капюшон толстовки до самых глаз. — Поехали. Жрать хочу.

Илья медленно выдыхает, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он разворачивается, идет к эскалатору широкими размеренными шагами. Я плетусь сзади на расстоянии трех метров.

Спускаемся на парковку торгового комплекса.

Сырой ноябрьский сквозняк бьет под куртку. Черный внедорожник отца стоит у колонны. Фара заклеена серым скотчем, трещина на лобовом стекле расползлась паутиной в угол. Моя работа. След моей монтировки.

Отец щелкает брелоком сигнализации. Замки отщелкиваются с сухим металлическим стуком.

Открываю заднюю дверь, прыгаю на кожаный диван. В салоне пахнет холодной кожей, бензином и слабым, едва уловимым следом ее духов. Вера сидела здесь неделю назад, когда мы мчались от вокзала. Запах горького миндаля и мяты въелся в обшивку намертво.

Илья садится за руль, заводит мотор. Печка шумно выдувает теплый воздух в салон.

Машина трогается с места, плавно выруливая на скользкий выезд.

— Заедем в пиццерию? — спрашивает он, глядя в зеркало заднего вида.

— Заедем. С ветчиной возьми. И колу большую.

— Ветчину нельзя перед сном, живот прихватит.

— Ты спросил — я ответил. Не хочешь — жри свои овощи на пару.

— Возьму две мясные, — роняет он ровно, без раздражения.

Отворачиваюсь к мокрому тонированному стеклу. Фонари проспекта расплываются желтыми кляксами под каплями мокрого снега.

Внутри копошится странное, колючее чувство. Стенка дала трещину. Не упала, нет. Пропасть осталась на месте. Но он не стал орать. Не втащил мне по морде за прогул. Не стал сыпать угрозами про закрытый интернат. Приехал сам. Без охраны, без Ларисы, без Веры в качестве поводыря.

Через сорок минут мы вваливаемся в прихожую нашей квартиры.

Коробка с горячей пиццей греет руки через картон. Бросаю кроссовки у порога. Отец вешает пальто на плечики, снимает пиджак.

Проходим на кухню.

Илья достает две чистые тарелки, ставит коробку на середину мраморного острова. Наливает колу в высокий граненый стакан, пододвигает мне. Сам берет бутылку минералки.

Сажусь на высокий стул. Хватаю горячий кусок, сыр тянется длинными белыми нитями.

— Держи, — отец кладет на край стола толстую синюю тетрадь в клетку и старый деревянный транспортир. — Твоя тетрадь по геометрии.

— Где взял?

— Завуч отдала, когда я приезжал забирать документы. Сказала: ты исчерпал все лимиты.

— Выгонят?

— Если пересдашь первого декабря — оставят. Если завалишь — комиссия департамента передает личное дело в комиссию по делам несовершеннолетних.