Книга Жадность Дюпонов. Как крупнейшая химическая корпорация отравила мир, страница 8 – Роберт Шрёдер

После того ланча Сара не сидела у телефона в ожидании моего звонка, но по крайней мере не отказалась, когда я пригласил ее на ужин и в кино. Мы высидели «Мыс страха», и только позже она призналась, что на самом деле не любит ходить в кино. Сейчас она говорит, что за ужином я говорил о своей сестре и родителях «с теплотой», и это заставило ее не обращать внимания на мою неловкость. А неловкости было много. Насколько же бестактным я мог быть? В тот вечер, когда я решил сделать предложение, у нее началась дикая мигрень. Я зашел проведать ее, но она не могла поднять голову с подушки. Она просто лежала в темноте. Единственное, что она смогла сделать, — попросить меня сходить за обезболивающим. Я решил, что это мой шанс, и положил кольцо в пузырек с лекарством. Я включил свет, чтобы она увидела кольцо, когда откроет пузырек. Она сказала что-то вроде: «Мне очень нравится. А теперь выключи свет и уходи». Но каким-то образом она смогла разглядеть за моими промахами мое лучшее «я», которое сомневаюсь, что могло бы существовать, если бы она не согласилась выйти за меня замуж.

Она переехала в мой старый дом, но когда забеременела, мы начали присматриваться: к стенам (наверное, токсичная свинцовая краска, решили мы); к району (много двадцатилетних и почти нет семей) и к привлекательным лесистым, холмистым, доступным по цене районам на другой стороне реки Огайо, в Северном Кентукки, где выросла Сара.

Мы решили, что моя грядущая стабильность и более высокий доход, который я буду получать как партнер, позволят нам не только построить подходящий семейный дом на тех кентуккийских холмах, но и дадут Саре, которая защищала корпорации в делах о компенсациях работникам, возможность отойти от сумасшедшего графика и, по крайней мере на несколько лет, посвятить себя семье.

Каждое утро я заезжал на своем Toyota Celica 1990 года на парковку, заставленную «Бенцами» и «Бимерами», поднимался на лифте на двадцатый этаж и шел по коридорам, украшенным репродукциями современного искусства и масляными портретами давно умерших партнеров. Среди этих партнеров был сын президента Уильяма Говарда Тафта. Основанная в 1898 году, Taft к тому времени, как я начал там работать, считалась средоточием выпускников Лиги плюща со старыми деньгами и впечатляющими семейными связями. Будучи военным ребенком, сменившим полдюжины мест до окончания обычной школы, я все еще привыкал к тому миру, где носят галстуки-бабочки и костюмы из сирсакера, где еще недавно считалось дурным тоном ходить по коридору без пиджака, а визитки считались безвкусицей. Во время учебы на юрфаке я подавал заявку на летнюю стажировку в Taft. Я не прошел дальше первого собеседования. Но после окончания юридической школы в Университете штата Огайо я каким-то образом прошел отбор. Никогда не забуду свой первый день в 1990 году, когда пожилой партнер поприветствовал меня понимающим кивком.

— Гарвард? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Вирджиния?

— Университет штата Огайо.

— А! — сказал он. — Темная лошадка!

Восемь лет спустя я все еще пытался избавиться от ощущения, что я чужак, стремясь доказать — себе и своим партнерам, — что я достоин быть в Taft. Чего мне не хватало в наградах, я компенсировал высокой переносимостью нудной работы. Меня не смущали кропотливые задачи, часы погружения в мельчайшие детали, которых большинство юристов боялись и избегали. Я всегда был немного помешан на деталях, даже чересчур. Ребенком, задолго до того, как получить права, я был очарован машинами, впитывая все до мелочей: модель, марку, год выпуска. Как ходячая автомобильная энциклопедия, я мог наизусть перечислить, скажем, мелкие отличия между Buick Electra 72-го и 73-го года, и обожал те тысячедетальные наборы моделей машин, где для сборки фар нужны были пинцет и лупа.