Книга Барин, страница 107 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Проклятье… Откормленные, судя по всему. Здесь, за забором, в деревне…

Выругавшись, я побежал туда, где ровным светом светились зелёные мертвяцкие свечки.

Впрочем, даром можно было и не пользоваться. Достаточно было бежать на звук. Туда, где сквозь матерные тирады деда Игната — густые, раскатистые, слышные, наверное, ажно в самом Порхове — пробивались крики. Такие, от которых становится нехорошо и холодеет в животе. Крики боли и ужаса.

— Всем оставаться на местах! — рявкнул я, заметив, что мужики у бойниц зашевелились. — Вести огонь! Не пускать мертвяков!

Ускорившись, я бросился за избу.

Первую жертву прорыва я обнаружил через два десятка шагов.

Мужик лежал на спине, привалившись к забору палисадника. Кажется, один из валуйковских — я узнал вышитую рубаху, мелькавшую на днях у колодца. Обеими руками он хватался за горло, из которого толчками, в такт сердцебиению, хлестала кровь. Из горла был вырван огромный кусок, а по краям раны отчётливо виднелись следы зубов. Мертвяцкий укус.

Мужик умоляюще смотрел на меня, открывал рот, пытался что-то сказать, но из горла вырывался только булькающий хрип вперемешку с кровью. Но, кажется, я понимал, чего он от меня хотел.

Настасья ему уже не поможет. Никто не поможет. А пройдёт час — и он встанет. Злой, голодный и мёртвый. У нас за спинами.

Я вздохнул и достал саблю. Мужик, увидев этот жест, дёрнул головой, кивая, и закрыл глаза. Он хотел меня попросить именно об этом. О последней милости. И кому, как не мне её оказывать мужику, что понадеялся на меня и не побоялся встать против мертвецов?

— Прости, — сказал я. — Не уберёг.

И ударил саблей. Наотмашь, по шее. Стиснул зубы, пробормотал ругательство, перескочил через тело и помчался дальше. Обогнул избу, выскочил на задний двор, и на миг остановился, оценивая открывшуюся картину.

Посреди огорода, у невысокого забочика, двое мужиков вилами прижимали к земле тварь. Борзая. Мёртвая борзая, уже в полтора раза крупнее живой, покрытая хитиновыми пластинами, с вытянутой мордой, набитой загнутыми зубами…

Она извивалась, скребла когтями по утоптанной земле, щёлкала пастью в вершке от ноги мужика, а тот упирался в черенок вил обеими руками, побелев лицом, и матерился так, что даже дед Игнат рядом с ним казался ребёнком. Второй навалился сверху, придавив коленом, но хитин был склизкий, колено то и дело соскальзывало, и мужик ёрзал на борзой, как на необъезженной кобыле.

Рядом, у забора, стоял третий. У него в руках была фузея, но он явно забыл, что это такое и как этим пользоваться — просто стоял, бледный до синевы, с вытаращенными глазами, и смотрел, как два его товарища сражаются с тварью.

Подскочив к нему, я выхватил фузею, упёр ствол в башку борзой и спустил курок.

Грохнуло, в плечо шибануло отдачей. Голова борзой разлетелась, забрызгав бурым меня и обоих мужиков. Тело борзой ещё дёргалось, когти скребли по земле, но тварь была уже мертва. На этот раз — окончательно.

Я сунул фузею обратно остолбеневшему мужику и наградил его звонким подзатыльником.

— Перезаряжай! — рявкнул я. — И в следующий раз стреляй сам, не жди, пока за тебя сделают!

Тот моргнул, будто проснувшись, и начал трясущимися руками шарить по карманам. Я побежал дальше.

За поленницей Степановой избы показалось движение. Я метнулся в сторону, прижался спиной к стене — и вовремя. Из темноты, из узкого прохода между избой и забором, в прыжке вылетела вторая борзая.