Книга Ватажник, страница 61 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

За прилавком стоял сам Брюхов — невысокий, сухонький старик, одетый, впрочем, с иголочки: жилет, накрахмаленная рубашка, начищенные сапоги. На носу — пенсне в золотой оправе, а из жилетного кармана, как всегда, торчала рукоять терцероля.

— А, Александр Алексеевич! — он расплылся при виде меня, слез с табурета и протянул руку — мягкую, но крепкую. — Рад, рад. Какими судьбами?

— Дела, Тихон Кузьмич. Заехал узнать, как наши кобуры продаются.

— Ох, — Брюхов закатил глаза с таким выражением, будто я спросил его о здоровье, а у него вся родня при смерти. — Кобуры-то? Спрашиваете ещё! Продаются? Да их расхватывают, как пирожки на ярмарке!

Он полез под прилавок и извлёк оттуда гроссбух — толстый, засаленный, с загнутыми уголками страниц, — шлёпнул его на стойку и принялся листать.

— Так-с… За последние три недели… Вот, извольте. Тридцать две штуки. Тридцать две, Александр Алексеевич! И ещё шестеро в очереди, ждут следующую партию. Офицеры берут, купцы, даже один чиновник из палаты — тот, правда, долго мялся, но взял. Ещё бы! Вещь-то нужная, а конкурентов у нас, — он постучал по прилавку, — нету. Пока что, по крайней мере.

Тридцать две штуки. Я вспомнил, что и сам, пока ходил по Порхову, раза три замечал на людях знакомые кобуры — тёмная кожа, медные застёжки, характерная строчка. Выходит, прав был Сабуров — пошёл товар.

Приятно.

— Что ж, Тихон Кузьмич, — я облокотился на прилавок. — Стало быть, причитается мне кое-что?

— Причитается, причитается, — Брюхов кивнул, но с таким видом, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. Полез в ящик, достал счёты и начал щёлкать костяшками, перемещая каждую так, будто та была золотой монетой, каждую из которых он отрывал от сердца.

Пока Брюхов считал, я заложил руки за спину и пошёл прогуливаться по лавке. Взгляд мой скользил по мушкетам, фузеям и штуцерам, пока не наткнулся на оружие, которое выглядело здесь, как балерина в театральном костюме посреди Малого Днища.

На стене висела двустволка с вертикальным расположением стволов.

Стволы были длинные и бурые, с характерным отливом, каким отделывают только дамасскую сталь. Узор проступал по всей длине — тонкий, змеящийся, как разводы на текучей воде, и при каждом повороте менялся, играл.

Калибр — на глаз — чуть крупнее, чем у моего штуцера. Замки — капсюльные, с изящными курками на боковых досках, каждый с собственным спуском: два спусковых крючка в скобе, один за другим. Тёмное ореховое ложе с масляным блеском и тонким шахматным рисунком на шейке и цевьё. Затыльник приклада — латунный, с гравировкой…

Ружьё было красивым. Не вычурным, не с позолотой и завитушками, не красотой для каминной полки — рабочей и функциональной. Вещь, сделанная для дела, а не для витрины.

Брюхов перехватил мой взгляд и немедленно оживился, словно охотничья собака, почуявшая дичь.

— Заметили? — он уже снимал ружьё с крюков. — Глаз у вас, Александр Алексеевич, как у ювелира. Вот, извольте.

Он положил двустволку на прилавок, развернув ко мне.

— Работа Гастинне-Ренетт, — сказал Брюхов таким голосом, каким отец Евстахий мог бы говорить о святых мощах. — Париж! Стволы из дамасской стали, ложе — орех кавказский. Капсюльная, нарезная, калибр — под штуцерную пулю. Бой — как из пушки. Кучность на пятьдесят шагов — в ладонь. Ну и на расположение стволов обратите внимание. Таких во всей губернии, может, три штуки наберётся. Штучная вещь, Александр Алексеевич. Штучная!