Книга Помещик, страница 96 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Я дослушал куплет до конца, а потом повернул за угол и решительным шагом направился на звук.

Я шёл на голос, а в голове всё ещё звучал первый куплет:

В деревеньке у болот,

Где покойник не сгниёт,

Жила вдова в большом дому

Не улыбалась никому.

А соседский старый пан

Приезжал к ней вечно пьян:

Вёз серёжки, вёз сукно,

Лез без спроса к ней в окно.

Гусли звенели где-то за домом. Певец ударил по струнам сильнее и грянул припев:

Старый толстый боров, прочь!

Нынче тёмная уж ночь.

Коль хозяйка гонит вон —

Убирайся со двора!

Но смеялся старый пан:

«Мне отказ — один обман!»

И не ведал, что вдова

Будет мёртвой, но права.

Я прибавил шаг.

Проклятые кусты за домом разрослись настолько, что пройти между ними оказалось решительно невозможно. Пришлось ломиться напрямик. Ветки хлестнули по лицу, вцепились в полу сюртука, я рванулся, ткань затрещала, но выдержала.

За спиной послышался топот. Туман с Эльбой, до того возившиеся у крыльца, решили, что барин затеял какую-то игру, и кинулись следом. Туман сунулся под куст, застрял и обиженно тявкнул. Эльба попыталась пролезть поверх него, и оба с треском провалились в смородину. Но мне сейчас было не до них.

Голос за домом продолжал:

Раз явился он под хмель,

На дворе мела метель.

Хвать хозяйку за рукав:

«Нет, не вырвешься, красав!»

Я остановился, прислушиваясь. Песня, конечно — не больше, чем песня… Вот только как-то много в ней… Совпадений. А певец тем временем продолжал выводить, взяв на гуслях рваный, быстрый ритм.

Та ударила его,

Не сказала ничего,

Распахнула настежь дверь:

«Прочь обратно в ночь, как зверь!»

Я выдрал сюртук из веток и полез дальше.

Старый сад за домом давно одичал. Между яблонями стояла трава по пояс, у самой стены росли лопухи, дальше виднелась крыша какого-то сарая… До барского двора руки у меня пока не доходили. Если откровенно, они у меня и до дома-то ещё толком не дошли… Певца я пока не видел — голос доносился то справа, то будто прямо из кустов.

Зато слышал каждое слово.

Разъярился старый пан,

Бросил в стену он стакан,

Прыгнул следом за вдовой,

И толкнул её рукой.

Внутри у меня всё похолодело.

Я больше не ломился через кусты. Раздвигал ветки руками, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть певца и дослушать песню до конца.

У стены раздался стук.

Свечка выпала из рук.

Она лежала, не дыша,

Даже в смерти хороша.

Гусли звякнули, и голос смолк, взяв драматическую паузу.

Я застыл среди кустов, сжав ветку и даже не замечая, что иглы шиповника впились мне в ладонь. Тишина длилась несколько мгновений. Потом певец снова ударил по струнам.

Толстый старый боров, стой!

Что наделал ты, дурной?

Не отмоет ни вино,

Ни серебряное дно.

Можешь людям наплести,

Что не смог её спасти,

Только помнит старый дом,

Кто сгубил вдовицу в нём.

Это. Песня. Про. Мою. Мать.

Мысль была настолько простой, что уместилась в пять слов. И настолько чудовищной, что я никак не мог принять её до конца.

Впрочем, песня не спрашивала, готов ли я к этому.

Я отпустил ветку.

Она хлестнула по соседнему кусту. Певец на мгновение сбился, но тут же продолжил. Должно быть, решил, что шумят собаки. Туман как раз выбрался из смородины и теперь сопел у моих ног. Эльба пробиралась следом.

Я приложил палец к губам.

Туман сел.

Удивительно понятливая животина. Иногда.