Книга Помещик, страница 26 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Семь бед — один ответ.

И я решительно зашагал в город.

* * *

В храме царили полумрак и приятная прохлада.

После жаркой улицы меня будто окатило холодной водой. Только теперь я понял, что сюртук прилип к спине, а под шляпой взмокли волосы. Майское солнышко сегодня жарило совсем не по-весеннему.

Знакомый служка увидел меня и удивлённо вскинул брови. Сегодня меня здесь явно не ждали.

Я молча достал мизерикордию и сунул ему под нос.

Он посмотрел сначала на клинок, потом на меня. Служка сопел и думал так долго, словно за два дня у церковников могли измениться все тайные знаки. Наконец попросил подождать и ушёл.

Минут через пять он вернулся, кивнул мне и повёл знакомым коридором. Те же низкие своды, запах воска и сырости, крепкие монахи с не особенно одухотворёнными лицами. У последней двери он постучал и пропустил меня внутрь.

Отец Евстахий сидел за столом и читал книгу. При моём появлении поднял глаза. На круглом лице было написано категорическое неодобрение.

— Доброго дня, отче! — учтиво поздоровался я.

Теперь сквозь неодобрение отчётливо проступило удивлениее. Ну да, особенной вежливостью в этих стенах я прежде не отличался. Но никогда ведь не поздно начать, верно?

— Доброго дня и тебе, сын мой, — отозвался он, закрывая книгу. — Что привело тебя в мою скромную обитель? И что ты вообще делаешь в Порхове? Кажется, не далее как позавчера я говорил, чем тебе сейчас следует заниматься и где находиться.

— Говорили, отче, — согласился я. — Более того, я твёрдо и искренне решил последовать вашему совету и уехал ещё вчера. Вот только приключилась у меня некая оказия…

— У тебя они приключаются с частотой, достойной лучшего применения, — заметил Евстахий. — Ну, садись. Рассказывай.

Я сел и рассказал.

Рассказал все с самого начала. О знакомстве с Козодоевым, его предложении совместного предприятия и попытке меня подставить, о том, как я вернул ему долг и мы разругались — в общем все, вплоть до сегодняшнего дня, моего визита к Калинину и запоздалого понимания, что в канцелярии мне ничего не светит.

Не утаил ничего. Разве что угрозы насадить людей Козодоева на колья пересказал несколько мягче. Как человек, частенько упоминающий костры, отец Евстахий мог оказаться неожиданно чувствительным к подобным вещам.

Церковник слушал внимательно, не перебивал, лишь время от времени постукивал толстым пальцем по книге. Когда я закончил, в келье стало тихо.

— Очень печальная и поучительная история о том, как длинный язык и дерзкий нрав приводят к неприятностям, — произнёс наконец Евстахий. — Но для чего ты решил рассказать её мне? Или тебе нужно исповедаться?

Я почувствовал, как внутри снова закипает раздражение.

— Нет. Исповедаться мне не нужно, отче. Мне нужна помощь. И, кажется, больше мне обратиться не к кому.

— Если церковь начнёт решать мирские дела, нам некогда будет заниматься собственными, — равнодушным тоном ответил Евстахий.

— Но ведь я ваши дела решал, хотя у меня и своих выше крыши было! — не сдержался я.

— За деньги, — тут же напомнил Евстахий. — То есть преследуя собственную выгоду и впав в грех алчности.

Вот же маленький толстый… Святой отец!

Я сцепил руки на колене и честно признался:

— Отче, сейчас я всерьёз выбираю между грехом отчаяния и грехом смертоубийства. Христом богом прошу — не доводите ни до того, ни до другого.