Книга Сама дура виновата, страница 88 – Ашира Хаан

У нас, филологов, это больное место — сила слов.

Впереди, однако, была моя самая любимая часть набережной — до Ротонды.

Горячий чай согревал меня, даря ощущение, что все еще будет хорошо. Жизнь длинная, а я не прошла даже половины пути. Все самое интересное впереди.

Выстроившиеся вдоль набережной дома так же требовательно выстраивали мои собственные мысли, словно сам царь Петр проходил мимо с грозным видом, и они поспешно выпрямляли спины и равняли строй.

Ветер с воды выдувал все слишком болезненные чувства, охлаждая и обиду, и злость, обращая их в силу и решимость.

Я сама становилась этим городом, наполняясь от него строгой магией.

А потом все кончилось.

Зазвонил телефон в кармане, толкнул какой-то прохожий, засигналила машина и вдобавок ливанул дождь, намекая, что мне пора сворачиваться с прогулками.

Чудеса обычно долго не длятся, чтобы мы не успели к ним привыкнуть и заскучать.

Но ощущение силы, которую подарил мне Петербург — осталось.

И пригодилось.

— Дарин, ты где? — спросил телефон обеспокоенным голосом Элки. — Просыпаюсь, а тебя нет, дверь в твою комнату нараспашку, окно нараспашку, все цветы поморозила.

— Гуляю, — коротко отозвалась я.

— А-а-а-а… — Элка мгновенно успокоилась. — Тогда если будешь гулять мимо чего-нибудь съедобного, принеси нам, мы все подъели ночью.

— Хорошо.

Я решительно свернула на ближайшую улицу — и Петербург тут же подсунул мне булочную Вольчека. На, мол, покупай, что хотела, и давай домой.

Ну или я уже совсем с ума сошла с этим очеловечиванием города, а булочных Вольчека такое безумное количество, что куда ни пойди — наткнешься.

— Две улитки с корицей, две с картошкой, одну с сыром и ветчиной, шесть булочек со сливками, три… — я задумалась, но вовремя вспомнила про курьера. — Четыре эклера… Нет, погодите, пять! — себя-то я забыла сосчитать. — Круассан, корзиночку с кремом и…

— Чиабатту возьмите, — подсказала мне продавщица. — И ржаной.

— Нет, спасибо, — засмеялась я. — Мне просто на завтрак.

— Ну так хлеб свежий, и до ужина долежит! — улыбнулась та. — Все не выходить в такую погоду.

— В такую погоду теперь разве что до весны не выходить. Нет, я вообще хлеб не ем, спасибо!

Я все еще улыбалась, снова становясь живым человеком, а не призрачной частью города, когда из-за спины прозвучал раздраженный голос:

— Хлеб она не ест! Да тебе уже ничего не поможет, раз пирожные хаваешь за обе щеки! Давай быстрее шевелись, жируха.

Даже продавщица вздрогнула, и улыбка на мгновение пропала с ее лица. Она тоже была отнюдь не худенькой.

И наверняка часто слышала такие комментарии.

Я вот точно нередко.

На фудкортах, если я ела гамбургер, а не салатик, на меня, бывало, показывали пальцем и вслух ржали. Впрочем, салатик тоже не всегда помогал — замечание, что «ничего не поможет» я слышала не впервые.

В магазинах одежды меня окидывали презрительным взглядом и сообщали с порога, что «на вас ничего нет».

В автобусах рядом со мной занимали место в предпоследнюю очередь — после алкашей, но перед бомжами. А если я кому-то мешала выйти, то поверх обычного культурно-питерского «раскорячилась!» прилетало еще и «жопу наела, не сдвинешь!»

Я привыкла пропускать подобные комментарии мимо ушей. Забывать через несколько секунд. «Не обращать внимания», как советовали мне друзья, у которых такой проблемы не было. Вот продавщица могла бы меня понять, но и она уже привычным усилием воли отодвинула кучку дерьма в сторонку, прикрыла ее лопухами и сделала вид, что у нее насморк.