Книга Лабиринт Ариадны, страница 41 – Ашира Хаан

Смуглые длинные пальцы крутят тонкую ножку бокала, вино плещется прибоем о прозрачные стенки, оставляя на них разводы розовой пены. Я глубоко вдыхаю кисловатый запах винограда, делаю глоток…

И пожимаю плечами:

— Не знаю. Я же говорила — не люблю референсы. Немного Хроник Амбера, немного греческой мифологии, немного зеркальных лабиринтов в Луна-парках… не помню!

— Сложно найти путеводную нить и потянуть за нее, чтобы распутать клубок? — понимающе кивает он и придвигается намного ближе, чем положено при деловом разговоре.

Собственно говоря, я уже почти сижу у него на коленях, перекинув ноги через крепкие бедра в узких белых джинсах. Чуткие пальцы играют неслышную мелодию на моих лодыжках: то скользят по ним невесомо, то крепко сжимают.

— Наверное. Лабиринт — это такой базовый символ… Мне кажется, я родилась с этой идеей в голове.

— Пей, — кивает он. — Пей еще, Ариадна.

У вина удивительный легкий вкус, его хочется еще и еще.

Точно так же, как поцелуев того, кто склоняется надо мной.

Он близко — и я пью.

Иду в жаркий и терпкий туман цвета винограда.

Там теряются осколки реальности — она вспыхивает искрами, отражаясь в острых гранях лабиринта.

Вот я над чем-то смеюсь, случайно проливая вино мимо губ — и темноволосый бог быстро наклоняется, чтобы рубиновый ручеек, стекающий по шее, не успел коснуться края шелкового платья. Горячий язык слизывает капли, поднимаясь от ложбинки груди к ямочке под горлом.

Ахаю — и плещу вином в него, чтобы тоже слизать вино с его кожи, но промахиваюсь и заливаю белую рубашку. Он усмехается и расстегивает ее, снимает, отбрасывает в сторону. Я жадно поглощаю глазами его безупречное бронзовое тело. Каждая мышца прорисована, словно чернилами — искусно, совершенно, божественно.

— Ну же, — кивает он на размазанные по гладкой груди капли вина. — Ты же хотела.

И я, не колеблясь, приникаю к его коже — терпкой и свежей, словно виноград, нагретый июлем. Он пахнет жарой вблизи моря, солеными каплями, высыхающие под ослепительным солнцем, теплом, от которого тают мышцы.

А вот еще осколок мгновения: у нас один бокал на двоих. Мы пьем из него по очереди — и сразу целуемся. Между нашими губами смешивается два совершенно разных вкуса. Один травянистый и сладкий, другой — крепкий и фруктовый. Мы как два разных сорта вина, сливающиеся в редкостно удачный купаж.

И снова вспышка, без перехода — его голова между моих бедер, и я опять попадаюсь пальцами в ловушку его упрямых локонов. Мои стоны — от гладкости черных завитков, шелково скользящих по коже, от нарастающего томления, рожденного его губами, от сладости и порочности горячего дыхания, щекочущего нежное и влажное.

— Хочешь попасть к звездам?

— С тобой?

— Я же не отпущу тебя одну. Там водятся очень опасные звери и боги.

— Возьми меня. Себе. С собой.

Его руки обнимают кофейный шелк, и тот льнет к ним, соскальзывая с моего тела сам собой.

Я обрисовываю пальцами все тугие жилы и пружинящие мускулы, прижимаюсь всем телом, желая почувствовать гладкое, горячее, твердое, упругое.

— Ты красив, как бог… — мои тайные мысли прорывают блокаду разума и вырываются лихорадочным шепотом.

— Как Аполлон? — смеется он.

— Как Дионис, — отвечаю я, ловя губами струйку вина, что льется из бокала, который он держит надо мной. — Как тебя зовут? Я все еще не знаю!