Книга Яд минувшего, страница 188 – Вера Камша

Сколько «первородных» присягало сначала Раканам, потом Олларам, лгало женщинам, не платило долгов? Тысячи тысяч, и ничего не случалось ни с ними, ни с городами, в которых они лгали. Будь Енниоль прав, разве стоял бы на месте Агарис? Да и Оллария провалилась бы еще при Франциске…

— На шестнадцатую ночь, считая от содеянного, – зачем-то пробормотал Робер, разглядывая крыши.

Кем бы ни были все эти флохи, если они вообще были, они не связывали тысячи жизней с одной-единственной совестью. Это безумие! Олларию нужно спасать не от закатных бедствий, а от обычной резни. Енниоль зря боится… Зря, но, когда Левий надел на Ракана корону, Мэллит потеряла сознание. Гоганы были в пути, они не могли знать, но Залог – это Залог. Девочка что-то почуяла, понять бы еще – что? Триумф или предательство? А может, гоганская магия не выносит эсператизма?

— Блистательный не едет во дворец? – Енниоль двигался тихо, как зверь, большой, мягкий, чужой. – Но время торопит.

Когда Мэллит вошла в дом, она словно спала на ходу, а теперь все в порядке, если не считать любви. Малышка бредит Первородным, но Альдо не думает об облетевших листьях.

— Я просил короля выслушать меня и моего спутника, он нас примет. Нужно ждать.

Все говорено-переговорено, осталось лишь предъявить счет сюзерену. В будущем ответе Иноходец не сомневался, но Енниоль верил клятве. А еще гоган!

— Но найдет ли Первородный время для недостойных?

— Найдет. – Сюзерен одержим короной. Ради нее он швырнет в костер кого угодно, но в остальном Альдо остался самим собой. Он не отмахнется от просьбы едва вставшего на ноги маршала, не такой он человек.

— Сын твоего отца помнит должные слова? – Как же быстро они забыли, что решили быть талигойцами… – И так ли нужна нам ложь?

— Нужна, – Эпинэ повернулся к окну спиной. – По крайней мере, сначала, а дальше решать достославному. Если нужно, я готов назвать себя лжецом, ведь я и есть лжец.

— Часто ложь становится правдой, а правда – ложью, – утешил гоган. – Блистательный не обманывает себя и не лжет правнукам Кабиоховым, его сердце противится обману, но корабль должен оседлать ветер, а человек – коня и судьбу. Обман – руль для корабля и узда для коня.

— Я не спорю, только мерзко все это. – Иноходец вздохнул и попробовал сосредоточиться: после драки с грабителями он чувствовал себя свечкой, из которой выдернули фитиль. У стен Доры Робер знал, что поступает, хоть и чудовищно, но правильно. И Карваль знал, и солдаты, и даже Спрут, но теперь голова была пустой, а уверенность растеклась талым снегом. Эдакой жалкой лужицей: ни пожар залить, ни утопиться.

Душевные муки прервал Клемент, нашедший выход из очередного безвыходного положения, на сей раз принявшего облик буфета. Вырвавшийся на волю крыс оседлал хозяина и пискнул, требуя любви и взятки.

— Сейчас, – Робер выудил из кармана припасенный сухарь. – Наслаждайся.

Крыс обнюхал подношение и пискнул еще раз. Недовольно. Пьяница эдакий! Эпинэ стряхнул приятеля на стол, плеснул на сухарь вина и сунул любимцу под нос. Любимец оценил, а на скатерти получилось пятно…

— Достославный, могу я спросить о Лауренсии? Мы с вами встречались в ее доме.

— Зеленоглазая оставляет след в сердцах, – в черных глазах промелькнула невеселая смешинка, – но у нее свои дороги. Прекрасная Лауренсия покинула Агарис позже юной Мэллит и раньше сына моего отца; ее растения умерли, а дом стоит пустым.