Книга Яд минувшего, страница 177 – Вера Камша

— Мэллит… – темные глаза смотрели на нее, и в них танцевали золотые молнии, какие теплые глаза, какой яркий огонь! – Ты не должна была приезжать… Не должна! Здесь слишком опасно.

— Опасность названной Залогом грозит везде и нигде, – достославный тоже устал, они все на исходе сил, а ладони невидимые давят на плечи, – и опасность эту несет в себе Первородный. Блистательный должен многое выслушать, а сын отца моего – рассказать.

Друг любимого вздрогнул и провел рукой по лицу:

— Достославный Енниоль, прошу меня простить. Я не думал увидеть вас здесь, в… талигойской одежде. Вы, наверное, устали. Отдохните, и я к вашим услугам.

— Юной Мэллит следует лечь. – Достославный из достославных подошел к камину и протянул руки к огню. – Десять дней назад она почувствовала себя дурно, а на четвертую ночь, считая от сегодняшней, открылась рана, но разговор о важном не может быть отсрочен.

— Нужен врач?! – Названный Робером снял серого зверька с плеча. – Сейчас он будет!

— Не рукам человеческим излечить эту слабость и закрыть эту рану. – Как же здесь, в доме многих коней, тепло и ясно! – И не жизни юной Мэллит грозит беда, а многим и многим. Подари сыну моего отца час ночи, и ты узнаешь все.

Темные брови сошлись в одну черту:

— Хорошо, я отведу Мэллит в спальню и вернусь. Вино, хлеб и оливки к вашим услугам. Приказать разогреть мясо?

— Гостеприимство блистательного бесценно, но недостойный нуждается в долгой беседе, а не в горячей пище.

— Что ж, – белая прядь надо лбом Робера казалась струйкой дыма, – ваше дело. Эжен, пошли. Ты ведь опять стала Эженом?

— Недостойная помнит это имя. – Так решили они с любимым, но царственная раскрыла их нехитрый обман, и из юноши Эжена она вновь стала женщиной. Меланией. Имя сменить можно, сердце нет.

— Я тебя понесу! – Луна становится ближе, сквозь пепел пробивается огонь, дождь смывает серую пыль, камень становится камнем, а дерево – деревом. Стучит дождь, стучат копыта, стучат сердца ее и блистательного, но его ноша слишком тяжела.

— Недостойная пойдет сама. – Как больно уходить в пепельные сумерки. – У дочери моего отца хватит сил пересечь порог.

Бронзовые кони встряхнули гривами, метнулся и погас алый отблеск, свечи закружились, сливаясь в лунный диск.

— Как скажешь. – Руки разжимаются, тепло остается. Как хорошо, что она дошла, что она здесь. – Ты опять стала гоганни, почему?

— Недостойная расскажет все… все, что не скажет достославный из достославных.

Три черных окна и между ними картины. Первородные в алом укрощают коней, на стенах спит и видит битвы оружие. Внуки Кабиоховы гордятся чужими смертями и не узнают свою.

— Дювье, – так зовут усталого воина, она запомнит. – Эжен останется у нас. Не надо его беспокоить и не надо о нем рассказывать.

— Не будем, Монсеньор. – Названный Дювье улыбнулся. Он был готов умереть, чтобы первородный жил. – Господин Эжен ужинать будут?

— Сейчас узнаем. – Какой тревожный взгляд, а голос спокойный, как летние облака. – Ты голоден?

— Да! – она ответила прежде, чем подумала. Она была голодна и хотела спать, сердце ее болело, и она помнила все. Черных зверей, тянущих когтистые лапы из мертвой ары, неподвижное мертвое лицо, охапку золотых роз на полу, звезды над Сакаци и улыбку любимого.

Енниоль постарел и похудел. Без желтых одежд и бороды он казался то ли удалившимся от дел лекарем, то ли книжником, только глаза смотрели жестко и мудро, но врачи часто так смотрят. Робер передвинул кресла к камину и запер дверь. Не от врагов и не от слуг, от себя.