Книга Шар судеб, страница 404 – Вера Камша

— Милый, – прошептала герцогиня, не отнимая руку, – забудем про твою книгу. Нам надо поговорить. Очень-очень серьезно. Я сяду?

— Конечно. – Руппи поспешно отодвинул злополучный трактат. Это придется пережить. Мама будет просить об отставке или хотя бы об отпуске по болезни, он скажет «нет» и будет повторять это «нет», пока, наконец, не придет письмо от Олафа или от бабушки. Слуги и сестры станут смотреть на него как на чудовище и убийцу, а мама – улыбаться и мертвым голосом говорить о ландышах и приданом Агаты и Деборы.

— Руппи, я не представляю… Не представляю, как тебе сказать. Ты будешь сердиться.

— На тебя? – бурно возмутился сын. – Никогда!

— Я очень виновата перед тобой, но ведь ты меня простишь? Пожалуйста, пойми меня. Я не могла поступить иначе…

— Мама, я никогда не стану на тебя сердиться. Ты просто не можешь быть виновата. Что случилось?

— Ты говоришь, что здоров, но я же вижу… Тебе нельзя на корабли, спроси мэтра Томаса… С легкими не шутят.

— Мэтр не хирург… – начал Руппи, но вспомнил, что у него есть более веский довод. – Не волнуйся. В море в этом году я вряд ли выйду. И никто не выйдет, у нас просто не осталось кораблей.

— Так у вас нет кораблей?

Она не сказала «какое счастье», только глаза засветились, словно вобрав в себя догорающую весну. Неудивительно, что в них тонула половина кесарии. Руппи заставил себя предать «Ноордкроне» и улыбнулся:

— Нет. – Северный флот уцелел, да и Западный не весь пошел на Хексберг, но правда маму не убедит. – Альмейда, шторм и паркетные мерзавцы списали нас на сушу.

— Какие мерзавцы?

— Фридрих с его швалью. – Ненависть вырвалась наружу пушечным ядром. – Их еще и не так…

— Руппи!

— Ты хотела знать, кто у нас мерзавец, я ответил. Могу объяснить почему.

— Не надо. – Теперь в ее глазах плакал дождь. – Я… Кузен – отважный человек.

— Тогда почему он так любит трусов?

— Не знаю… Я ничего не знаю и не хочу знать. Война и политика – это ужас. Бессмысленный и безбожный, но все от них без ума. Даже мама… Они и тебя заставили воевать.

— Меня никто не заставлял, мама. И вообще мы говорили о другом.

— Верно… Руппи, я сожгла твои письма. Я не могла тебя отпустить в таком состоянии, а ты бы помчался… Я тебя знаю, ты бы помчался!

— Куда? – Создатель, чьи письма она сожгла?! Отца, дяди, бабушки, Олафа?! – Куда я должен был мчаться?

— К своему Кальдмееру… Я думала, он тебя вызывает, я же не знала. Я забрала письма у Генриха и сожгла.

Генрих отдал бы ей сердце, не только чужое письмо. Да разве один Генрих? На седьмой год после свадьбы отец оставил армию, на девятый – отказался от псовой охоты, хотя мама никогда его об этом не просила. Она всего лишь умоляла об осторожности и не сходила с Надвратной башни – ждала… Теперь герцог Фельсенбург – второй канцлер, а мама боится уже Эйнрехта.

— Ты прочла их? – Олаф ждет помощи, а Руперт фок Фельсенбург читает трактаты и ждет писем. Сгоревших…

— Нет… Как бы я могла? Это ваши дела, я только хотела, чтобы ты еще побыл дома… Пока не поправишься.

Отец шутил, что Лотта готова заточить всех, кого любит, в Фельсенбурге, заполнить до отказа погреба и взорвать мосты. Чтобы все остались с ней. Навсегда и в безопасности. Если б не бабушка, Фельсенбурги и впрямь заперлись бы в своих горах среди вековых елей и бесчисленных родников. Руппи, во всяком случае, моря бы не увидел.