Книга Шар судеб, страница 24 – Вера Камша

Признаюсь, я испытывал досаду, глядя, как разошедшийся верзила раз за разом достает малыша-соперника, все-таки в победе слабейшего есть нечто, внушающее надежду на справедливость. Выдохшийся, наконец, Эндрю приопустил свою шпагу и немедленно был наказан ударом в руку, на что сразу же ответил. Жюстен попробовал было отскочить подальше, чтобы избежать атаки, – увы, не вышло. Генеральский сынок на длинном шаге весь вытянулся в движении, которое Арамона со товарищи называют «длинный выпад», – ну да, пообщаешься с господином капитаном, так поневоле усвоишь что-то из их тарабарщины, и достал-таки грудь «цыпленка». При этом сам не удержался на ногах и свалился лицом вниз, не выронив, однако, при этом шпагу.

Кто-то в стайке унаров ехидно фыркнул, но поддержки не получил, а Шатень задумчиво протянул: «Очень странно…» Жюстен стоял, упершись взглядом в лежащего перед ним победителя, я же постарался запомнить эту картину во всех подробностях. Во-первых, она была хороша сама по себе, а во‐вторых, являла собой просто отличный финал если не всей драмы, то одного из действий, однако великие пьесы тем и сильны, что обрываются там, где это нужно. В жизни несправедливость, даже повергнутая, все равно потом поднимается и принимает поздравления. Полежав с полминуты, Эндрю подтянул к себе вытянутую руку, уперся ею в пол, встал на одно колено и под объяснения Шатеня, что победитель потратил на последние атаки слишком много сил, медленно, с видимым усилием, утвердился на ногах.

24-й день месяца Весенних Ветров 393 года круга Скал

Прошедшей ночью имело место довольно-таки странное происшествие. Днем я потратил много времени, записывая оказавшиеся неожиданно сильными впечатления от поединков, и поэтому отправился в библиотеку делать выписки для утренних испытаний лишь после ужина. Работа спорилась, и к полуночи я сделал все, что требовалось. Можно было возвращаться к себе, но я отчего-то продолжал сидеть за помнившим еще эсператистов столом, почти бездумно переворачивая страницы Лахузы. Затем все-таки заставил себя подняться и подумал, что вряд ли кого-нибудь встречу, а значит, никому в Лаик не нужный том Феофилактовых «Поучений непредвзятому художнику» имеет смысл забрать прямо сейчас. Прихватив для видимости еще и глупейшую и лживую «Историю Двадцатилетней войны», я вышел в коридор.

Дом тонул во мраке, и мне подумалось, что мое ночное путешествие – прекрасная аллегория жизни ученого и поэта. Темнота, дорога к чему-то неведомому, слабый огонек в руке и одиночество. Внезапно, словно в ответ на эти мысли, раздался негромкий дребезжащий звук, казалось, кто-то бьет в треснувший колокол. На моей памяти подобного еще не случалось, хотя о лаикских монахах и их ночных бдениях я, само собой, знал.

Принято считать, что это обитатели разогнанной Франциском обители, вернувшиеся сюда после смерти и по привычке собирающиеся на молитву, хотя есть и другие версии. Согласно наиболее любопытной, монахи – жертвы древней эпидемии, и их появление предвещает великое бедствие. До Франциска они разгуливали по одному из городских аббатств, кажется, по Лоре, но после его закрытия перебрались в Лаик и растревожили уже здешних мертвецов, которые присоединились к процессии. Суеверные люди склонны подобных сущностей опасаться, но на самом деле эти тени былого не представляют ни малейшей угрозы.