Книга Ловелас. Том 8, страница 48 – Илья Взоров

Тут он повис и замолчал.

Я вопросительно посмотрел на Саппла. Ведущий очнулся от этой тирады, произнес:

— Сенатор, алло! Вы с нами?

— Да я на проводе. О чем мы говорили?

Да он бухой! Вот в чем дело…

— Сенатор — сказал я мягко. — Давайте я вам отвечу по существу.

— Давайте.

— Я против тоталитаризма. Какого цвета он бы ни был. Красный или красно-бело-синий. Я против того, что советскую студентку могут выгнать из института просто потому, что она разговаривала с иностранцами, проводила время в их компании. Но я также против того, что голливудских сценаристов сажают в тюрьму, просто потому, что они отказались доносить на своих коллег! Нет плохих политических систем, есть плохие люди, чиновники в этих системах. Улавливаете?

— Да как вы смеете!

— Подождите — мне пришлось рявкнуть — Я еще не закончил! На следующей неделе я планирую открыть в Москве корпункт HTV. Первый западный корпункт телевидения в истории! Знаете зачем?

Сенатор молчал, меня поддержал Саппл:

— Зачем?

— Чтобы американцы увидели как выглядит СССР. Как выглядят там люди. И я призываю Госдеп разрешить такой корпункт для советского телевидения здесь, в Вашингтоне или Нью-Йорке. Тогда и жители СССР увидят нашу жизнь. И знаете что? Мы перестанем друг друга демонизировать. На той стороне планеты такие же люди, как здесь. Они учатся, работают, любят, создают семьи, растят детей… Ну да, там меньше свободы в нашем понимании, зато больше стабильности, нет безработицы. Везде есть свои плюсы и минусы, поймите! И чьи-то минусы, это не повод начинать ядерную войну.

По залу прошёл гул.

— А никто и не призывает ее начать, — сказал Маккарти, — Мы хотим защитить свои ценности!

— Устраивая охоту на ведьм вы их не защитите, а дискредитируете!

Тут то сенатора порвало. Он заругался, назвал меня щенком, предателем и агентом Москвы. Мата не было, но мне щедро отсыпали «damn» и «hell».

Я громко поставил стакан с водой на стол. Этот грохот остудил Маккарти.

— Сенатор.

— Да?

— Сколько вы сегодня выпили?

В зале все замерли.

Ни смеха, ни шороха, ни кашля — пятьдесят человек в зале перестали дышать одновременно. Саппл смотрел на меня так, будто я на его глазах поджёг студию.

— Что? — сказал динамик.

— Я спрашиваю: сколько вы сегодня выпили виски. — Я говорил ровно и негромко. — Вы забываете о чем говорили, речь несвязная, грубая. Так вы сегодня пили? Признавайтесь! Вас слушает вся Америка, не лгите нам.

Тут я конечно, преувеличил, миллионов пять от силы.

— Это возмутительно!

— Это возмутительно, — согласился я. — Именно поэтому я и спрашиваю вслух, открыто. Вы пьяны? Вы ведь именно этого всегда и требуете — говорить открыто, а не шептаться. Вот я и спрашиваю открыто.

— Вы… вы… — Он задохнулся. — Вы клевещете на сенатора Соединённых Штатов!

— Я задал вопрос. На него можно ответить «я трезв как стеклышко».

Пауза.

Она длилась секунды три. По телевизионным меркам — вечность.

— У меня был длинный ужин, — сказал Маккарти.

Зал выдохнул, послышались выкрики.

Саппл сидел прямой, как палка, и я видел, как у него на виске бьётся жилка. Таких эфиров у него еще не было.

— Сенатор, — сказал я, когда шум начал спадать, — тогда последнее.

— Что ещё⁈

— Идите спать.

— Что?

— Идите проспитесь, — повторил я. — Без всякой иронии. У вас был тяжёлый день, у вас ужин с виски, у вас завтра заседание. А я вам обещаю вот что: всё, что вы хотите у меня спросить, вы сможете спросить у меня официально. Вызывайте повесткой. Я приду. Под присягой, в зале триста восемнадцать, при камерах.