Книга Венецианский роман, страница 90 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— О боже мой! – шепчет она.

Она вышла из гипноза, чары рассеялись.

Но даже когда она возвращается к своим гостям (давно пора!), она сохраняет ореол таинственности и выглядит ошеломленной; в ее глазах, в замедленных жестах и шагах видно непонятное оцепенение.

И когда она прощается с Президентом Ложечки, а вслед за ним и с другими гостями, на ум Оресте Наве приходит выход из церкви после похорон. Не то чтобы синьора Козима выглядела заплаканной или обессиленной. Нет, выражение ее лица скорее говорит о погруженности в дрему и напоминает истому срезанного цветка. Это выражение лица женщины, замкнувшейся в себе, находящейся очень далеко от тех, кто говорит ей слова соболезнования; она терпеливо ждет момента, когда сможет предаться скорби в одиночестве.

Она прощается с мистером Сильверой долгим взглядом, но не говоря ни слова. А потом вдруг импульсивно (снова жест, типичный для послепохоронной ситуации) крепко обнимает идущую рядом с ней контессу.

Когда все гости разошлись, Оресте Нава возвращается в салон, где его уже ждут Луиджи и один из мавров, которые должны приступить к уборке. Но почему они еще не начали уборку?! Луиджи указывает большим пальцем (жест автостопера) на третье окно, у которого снова стоит хозяйка; она долго смотрит на деревья, воду, темную ночь. Луиджи ударяет правой рукой по левому запястью – знак того, что пора сматывать удочки. Мавр улыбается всеми своими ослепительными африканскими зубами. Оресте Нава решительно (но в исполненной уважения манере) подходит к окну, покашливает и ждет, пока хозяйка выйдет из своего сомнамбулического созерцания.

— Ах да… – говорит она наконец еле слышным голосом.

Она неохотно выбирается из своей ниши, и как раз в этот момент в салоне появляется ее кузен Раймондо. Он подмигивает Луиджи, похлопывает по щеке мавра, потом делает знак Оресте Наве, чтобы тот все оставил как есть, берет за руку хозяйку, ведет ее к дивану и садится рядом с ней.

Он наливает себе виски, закладывает ногу за ногу и говорит решительным, почти грозным тоном:

— Итак?

Не видно ни луны, ни звезд, но венецианская ночь может обойтись и без этих космических украшений; у нее есть другие романтические детали, более изысканные: такие тонкие механизмы, такая ласкающая пышность, что мистер Сильвера и его спутница в тот критический момент, когда они выходят из палаццо Козимы, сразу же поддаются ее очарованию.

Мистер Сильвера чувствует по тому, как она берет его под руку, что она не хочет ни в чем его упрекать и не испытывает желания снова присвоить его; она инстинктивно опускает голову на его плечо, их шаги звучат в полном согласии, и напряжение сегодняшнего вечера понемногу спадает, растворяется в воздухе, смягченном теплым сирокко, в спокойном тихом плеске воды, в тонкой игре теней между еле видными зданиями.

Молча они проскальзывают под узким портиком и выходят на крошечную площадь Делла-Абба́ция, которая предлагает себя как награду, предназначенную только им двоим (старая стратагема старого города, повторенная миллион раз в любовных анналах, но всегда работающая безотказно). И так же молча они останавливаются рядом с двумя нарядными фасадами, двумя статуями и двумя каналами, которые, пересекаясь под прямым углом, образуют границы площади. И здесь мистер Сильвера, по-прежнему молча, расстилает, как мантию, свой плащ на ступеньках церкви Санта-Мария-Вальверде. Они садятся и, умиротворенные, созерцают красоту, сейчас принадлежащую лишь им двоим – Адаму и Еве этих ста квадратных метров рая, созданного руками человека.