Книга Венецианский роман, страница 88 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

По глазам охотницы он понимает, что жертва поймана, что теперь он может действовать открыто, без лишней предосторожности.

— Тогда попробуйте рассказать это мне, – просит она открыто. – Попробуйте объяснить это мне.

Мистер Сильвера начинает покачиваться с пятки на носок, вперед-назад.

— Хорошо, – говорит он тоже вполголоса и начинает свой рассказ.

Это была не исповедальня, скорее театрик, и представление длилось дольше всяких приличий и нарушало все возможные границы. Окруженные портьерами, они были как в раме и привлекали всеобщее внимание. Чем бы гости ни были заняты – болтали, пили шоколад, закуривали сигареты, ставили на столик рюмку виски, поправляли подушечку, сморкались, искали что-то в своих сумочках, – они все чаще бросали взгляды в их сторону. Крещендо взглядов искоса, фестиваль вывернутых шей и поднятых бровей. О чем эти двое могут так долго говорить?

Я приняла несколько окончательных решений.

Полностью их игнорировать.

Я подошла к Иде, села на бамбуковый стульчик и поставила его так, чтобы сидеть к ним спиной. И энергично включилась в дискуссию по поводу последних директоров биеннале: по мнению Иды, все они – дебилы, а по-моему, некоторые – все же ничего. Но после быстрого обмена мячиками и двух подач, которые привели нас к ничьей, я покинула корт.

Тогда я решила без всяких угрызений совести просто подслушивать их разговор.

Между вторым и третьим окном (где они находились), около стены кружком стояли стулья и диванчики, которые мне показались подходящими для этой цели. Я направилась, как бы прогуливаясь, через весь салон к выбранному мной диванчику и улыбнулась вице-президенту издательской группы, который на нем сидел; в ответ он пригласил меня жестом сесть рядом с ним. Я уселась на подлокотник и навострила уши.

Ничего не слышно. Шепот. Главным образом его. Монотонный звук, как струйка воды из крана, без ударений, без диссонансов, без трелей. Неразборчивое, действующее на нервы бормотание, какое иногда слышишь в гостинице за стенкой (а утром обнаруживаешь, что это были два албанских бизнесмена). Никогда раньше я так хорошо не понимала страдания глухих. В полной тишине я, возможно, уловила бы хоть что-то, но тут издатель начал за мной ухаживать; закончив рассуждения на тему моей необыкновенной красоты, он начал воспевать мой необычный ум (хотя вообще-то у женщин это слабое место).

Тогда я решила помешать им.

Я нарочно отвечала своему поклоннику очень громко, разражалась хохотом, то кокетливым, то сдержанным, и реагировала на его лестные предложения (касательно каких-то серий книг по искусству, рубрики антиквариата в одном из его журналов…), как если бы он меня просил об услугах, оказываемых куртизанками XVI века. («Вы прекрасно могли бы вести колонку наиболее важных аукционов». – «Я девушка порядочная, не заставляйте меня краснеть, досточтимый синьор». У бедняги у самого уши становились все краснее и краснее, он ничего не понимал.)

Диалог бесполезный, даже абсурдный: во время пауз я слышала, как эти двое продолжали перешептываться как ни в чем не бывало.

Тогда я решила поставить их в неловкое положение.

Я пошла к дивану, прислоненному к противоположной стене, села прямо под картиной «Похищение Европы» (Веронезе с учениками) и открыто уставилась на них. Они по-прежнему стояли так, что я видела их в профиль, и говорил только он. Ее взгляд не отрывался от его губ, она буквально пожирала его глазами и иногда реагировала – задавала вопросы или возражала, не знаю. Раз или два она опустила голову, сжала руки и однажды дотронулась до его плеча. Очень взволнована, очень. Просто в экстазе. А он вел себя так, как я ни разу не видела: время от времени начинал раскачиваться с пятки на носок, руки – в карманах пиджака, а большие пальцы наружу. Ни разу не улыбнулся. И они ни разу не повернулись к салону, ни разу не посмотрели на меня.