Книга Венецианский роман, страница 80 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Зато Президент как раз широко открыл свой – и его голос, который мой слух безуспешно старался не замечать, звучал как размеренный шум хорошо смазанного дизеля.

Такие ужины у Козимы проходят обычно как совещания попечительского совета, где президент имеет право выступать в начале, в конце и в середине, если сочтет нужным; одобрительные комментарии присутствующих помогают ему развивать свою аргументацию. Любая частная дискуссия между участниками совещания безжалостно подавляется. Все присутствующие должны твердо помнить, что им позволены только вариации или развитие президентской темы и ничего больше.

А темой Президента Дизеля была (вот так сюрприз!) Венеция, точнее, ее знаменитый карнавал, который в конце XVIII века, то есть к концу существования Республики, продолжался в течение шести месяцев: весь город целые полгода пел и плясал на больших и маленьких площадях, день и ночь, охваченный лихорадкой разгула. Так вещал этот бравый Президент, сидя в венецианском палаццо в роли рассказчика, который повествует Гомеру о Троянской войне.

— La douceur de vivre, сладость жизни, – сказала мечтательно правая соседка Давида, та, которая слишком много смеялась.

— Мечта каждого муниципального работника, отвечающего за туризм, – заметил Раймондо сладким голосом.

— И невероятно утомительная штука, – откликнулась я мрачно. – Настоящее мучение для тех, кому карнавалы не по душе.

Находиться шесть месяцев подряд в толпе веселых масок кажется мне мукой из кругов дантовского ада.

— Но для тех, кому это не по душе, – сказал Давид, обращаясь не ко мне, а к хозяйке дома, – был элегантный способ избежать участия: надо было нацепить на шляпу игральную карту, тогда маски оставляли тебя в покое.

— Очень интересно, – сказал Дизель, – в высшей степени цивилизованно. Это показывает, как демократический прагматизм венецианцев…

Я тут же увидела Давида на мосту Риальто с червонным валетом на треуголке: он прокладывает себе дорогу (не прикасаясь ни к кому) между скелетами, арлекинами, обезьянами, пашами, коломбинами. Куда он идет? И как он оказался в XVIII веке?

Я посмотрела на него, чтобы поймать его взгляд, но он снова заговорил с соседкой справа – а та, находясь в крайнем возбуждении, стала смеяться еще развязнее.

Может быть, он уже потерял интерес ко мне, устал от меня? Я вспомнила одного моего знакомого, парижского антиквара; ему, говорил он, хватает одной ночи или даже нескольких часов, проведенных с женщиной, а потом наступает невыносимая скука и усталость, абсолютная, метафизическая, самоубийственная усталость. Он говорил, что, как только половой акт заканчивается, он переваливается на край кровати и видит вместо ковра космическую пустоту, настоящую бездну. Казанова, наверно, был именно таким. И лорд Байрон. И Д’Аннунцио. Вот кем он стал в двадцатом веке, этот Давид Казанова. Наносит краткие визиты женским телам, турист по женской части. Не вульгарный, конечно, не брутальный мачист и не бонвиван, гоняющийся за удовольствиями (да ведь и вышеупомянутые тоже не были такими). Мягкий, деликатный, неотразимый, с меланхоличной и смиренной улыбкой, от которой даже Святая Дева рухнула бы с тициановских облаков. Надо только уточнить, что смирение-то предполагалось с моей стороны! Это как бы предупреждение: берегись, мое сокровище, я быстро устаю, ты должна смириться с этим.