Книга Венецианский роман, страница 109 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

На этот вопрос – и чего бы я не отдала, чтобы быть на месте Козимы! – Давид, во время беседы у окна, ответил одним из своих неподражаемых неопределенных «Аа…».

Однако мхитарист объяснил, что первый грубый, примитивный вариант легенды очень скоро был отвергнут. Уже у Гете все происходило иначе: Раймондо проверил это в своей библиотеке. (Хотя, по мнению Раймондо, мистер Сильвера, как бы он ни назывался в паспорте, например Ашвер, был либо опасным сумасшедшим, либо не менее опасным мошенником, способным обдурить и меня, и Козиму.)

У Гете Ахасвер не захлопнул дверь перед лицом Христа. Единственной его виной было то, что, увидев Христа в руках солдат, тащивших его сквозь беснующуюся толпу на казнь, пробормотал – с жалостью, гневом, беспомощным отчаянием:

— Ach! Er hat mich nie hören wollen… (Ах черт, ведь я же ему говорил. Но он не стал меня слушать…)

И правда, он тысячу раз говорил ему, сыну назаретского плотника, что нельзя подставлять другую щеку. Это неправильный путь. Проповеди бесполезны; кротость, смирение, подчинение воле Божьей никуда не ведут. Он, сын иерусалимского сапожника, тоже стоявший за истину и справедливость, выбрал другой путь. Об этом свидетельствуют шрамы, которыми он покрыт. И хотя он не думает, что победа близка, он не ослабнет духом и будет продолжать…

«Блуждать ему без цели», – постановил тогда Некто (не бедняга, который шел на смерть, а Некто другой, кто уже принял или скоро примет главные функции наверху: кто-то вроде нового Президента, как поняла Козима).

Но победа была близка. Победа – это Голгофа. Даже если сын сапожника этого не признавал.

* * *

Вот куда привели нас объяснения мхитариста и немые информаторы, лежавшие на столе. Что же касается рассказа Козимы, в нем было трудно (и остается трудным) различить правду и фантазию.

Дело в том, что даже Раймондо не сумел установить, что именно Давид ей рассказал, а что она поняла из его рассказа (или попросту вообразила). С такой женщиной, как Козима, почти невозможно это определить. Поэтому, я уверена, Давид и выбрал ее в конфидентки: не потому, что боялся, что я ему не поверю, а потому, что в ее пересказе некоторые подробности я могла бы воспринять с большей терпимостью.

Что касается Раймондо, то для него были важны различия не столько между реальностью и воображением, сколько между тем, что он считал больной фантазией или расчетливой выдумкой так называемого Вечного жида, и добавочными выдумками его кузины. Каковая к тому же не просто слушала рассказ Вечного жида. Она его часто прерывала, как она всегда делает (и я так делаю иногда, но все же не до такой степени), задавала идиотские, не имеющие отношения к делу вопросы или требовала нелепых уточнений.

Например, Давид ей рассказал, что очень давно был знаком с Назаретянином (тот был младше его на несколько лет) и с его учениками (в частности, с бывшим сборщиком податей Матфеем); тогда она его спросила, знал ли он и Марию Магдалину, когда та еще была грешницей, и какая она была из себя, и не было ли между ней и Христом чего-нибудь такого… На что он, конечно, ответил одним из своих «Аа…».

Впрочем, иногда она задавала вопросы вполне разумные, даже умные, касающиеся некоторых темных аспектов этой истории.

Например: если мистеру Сильвере в 33 году нашей эры было около сорока лет, как же получилось, что и сейчас он выглядит примерно на сорок лет?