Книга Урок обольщения, страница 39 – Валерий Шарапов

Тот очнулся:

— А? Да, да… я, Ваня, деньги потерял.

…Это требовалось усвоить и уложить в голове. Главбух был усажен, чаю ему налили и попросили перестать пугать народ и рассказать о происшедшем толком. Чай остался без внимания, воды Новиков два стакана, один за другим, выдул. И рассказал какую-то до ора странную историю.

— Получил деньги в финуправлении, отправился на поезд, сел в вагон, задремал, очнулся уже в депо — растолкали. Портфеля нет.

— А в портфеле?..

— Семьсот пятьдесят тысяч пятнадцать копеек.

— Ох, мать честная.

— Зарплата и премиальные ударникам… — И Новиков схватился за голову.

— Казус, — сказал сержант, главбух очнулся, глянул дико:

— Ч-что?

— Слово вспомнил, — объяснил Остапчук, — казус.

— И вот. — Илья Иванович вынул из кармана листок, протянул. Иван Саныч, нацепив очки, прочел:

— «Выдано гражданке Оксане в благодарность — пять тысяч на обустройство», «Шампанское — тысяча», «Живем раз», «Довольно коньяку»… Я не понял, что это? Твой почерк.

— Мой? — глупо спросил Новиков.

— Вроде твой. Кто это — Оксана?

Главбух, жалко улыбаясь, проговорил:

— В том-то и дело, Ваня. Не знаю.

— Так это ты писал или нет?

— Я не помню.

Остапчук принялся расспрашивать, примечая. Нет, не пьян Ильич. В рот не берет ничего крепче компота, даже курить бросил — сердце.

— Ильич, а ты точно уснул? Может, приступ какой с тобой случился?

Новиков послушно припомнил:

— Да нет, уснул я. Только как-то сразу и так уж больно крепко.

— Часто на тебя такой бес полуденный нападает?

— После контузии часто было. Отключался на ходу, а потом еще не помнил ничего какое-то время. Но это давно было, и… матерь божья. Верка ведь говорила: возьми провожатого, того же Калинку. А я только отмахнулся — что за дичь, не впервой.

— Сумма-то! Немалая.

— Бывало и побольше… что ж будет-то, Ваня? Валя, Сереженька…

Остапчук, укладывая услышанное в голове, тем не менее сохранял тон спокойный и доброжелательный:

— Что будет — это не нам с тобой решать. А вот припомни лучше: ты не ел, не пил ничего?

Новиков машинально отнекивался:

— Нет, нет, ничего, не до того… чаю в буфете хлебнул, с бутербродом.

— В каком буфете?

— На вокзале.

Остапчук осторожно спросил:

— Слушай-ка, Ильич, ты точно ни к какой куме… не того… не заворачивал?

Тот вздрогнул, глянул так, будто ему прилюдно дали пинка, Саныч, застыдившись, скороговоркой объяснился:

— Было в моей практике такое несколько раз: бухгалтер получает зарплату, ехать обратно, а на транспорте перерыв, ну и заворачивает к «куме». За жизнь покалякать, рюмочку-другую опрокинуть. Так рюмочка за рюмочкой — и ночь прошла, спохватывается, бежит на поезд — хвать, а портфеля-то нет.

Новиков, уже придя в себя, глухо спросил:

— И что?

— Ну что-что. Все честные советские люди, возвращали сами, с повинной али без. Сам понимаешь, суммы такие, что зараз не разбазаришь.

— Ни у какой кумы я не сидел.

Он хотел добавить, что стыдно и подумать такое про него, что он на Валентине собирался жениться еще в пятом классе, о чем заявил прямо и без обиняков, что… вот именно, что? К чему эти все слова и непорочный моральный облик, если денег нет, а полон карман расписок неведомой Оксане?

И Остапчук маялся. Жаль было до слез. Новиков с рождения тут и как на ладони — ни одного темного пятна: честный человек, фронтовик, ранен, награды имеет. По долгу службы — тиран и зануда, но душа-то алмаз! Не мог он так поступить!