Книга Смертельная глубина, страница 99 – Уилл Дин

— Многие были категорически против, – говорит Джамбо.

— И я в том числе, – извиняющимся тоном признает Андре. – Ничего личного, Брук. Я думал, как и многие, что тебе нужно больше времени на восстановление. Я сказал начальству, что тебя надо посадить за бумажную работу.

— Вот почему я снова работала в Азии. За меньшие деньги. В какой-то степени вернулась к азам, чтобы доказать, что все еще могу выходить в море. Потом меня согласились принять в офисе на беседу. Сказали, что я все еще не готова. Я продолжила пахать по всему миру и приходить в офис, когда приезжала домой. Верхи увидели, что я говорю серьезно, что я включаюсь, и, возможно, Халвор чувствовал неловкость из-за того судебного иска много лет назад и всех неприятностей, которые он мне причинил. Руководство хорошо меня знало – они поговорили с моими работодателями в Азии, проверили записи, поспрашивали тех и этих, чтобы убедиться, что на меня по-прежнему можно положиться. Два года вне барокамеры были похожи на пытку.

— Акт мазохизма, – говорит Андре, сглатывая с большим трудом.

И я могу его понять.

Цианид не выходит у меня из головы. Газ, поступающий через вентиляцию, рука, капающая ядовитую жидкость в алюминиевые контейнеры с едой перед тем, как уйти с кухни.

— Я раньше проезжала по утрам мимо ворот их школы. Парковалась и смотрела на то, как другие дети идут на учебу, с тяжелыми рюкзаками на плечах, с развязанными шнурками, и не могла понять, почему Генри и Лизы среди них нет. Они были невинными детьми. Они никому не причинили вреда.

Джамбо трет глаза и продувается.

— Ничего не помогало. Разговоры с родными. С психологами. Лекарства. А потом я пошла на собрание в группу для переживших горе в церкви Святого Марка на Лидс-роуд, и что-то щелкнуло. Никто меня не понимал, профессионалы не могли встать на мое место, но те люди сумели это сделать. У кого-то близкий покончил с собой, и боль на их лицах была самым страшным, что я видела в своей жизни. А я снова смогла засмеяться, как бы ужасно это ни звучало. После первого смешка я долго чувствовала вину. Какая мать может смеяться, если ее дети погибли? Но в группе мне помогли. Все там были абсолютно сломлены, как и я. Мы делились болью. Она приходила волнами, по крайней мере, у меня. Сначала они шли плотным потоком, высокие, накрывающие, не дающие вздохнуть; как будто тебя снова и снова сбивает с ног. А потом они начали расходиться, и мне удалось вздохнуть. Затем пробел между ними стал постепенно расширяться. Я смогла начать снова заботиться о себе. Иногда мне нужно побыть наедине со своим горем. Сесть и позволить ему накрыть меня очередным цунами. Именно это я делаю, когда оказываюсь на дне и жду инструментов с поверхности. Отяжелевшая, обмякшая, я погружаюсь в горе, отключив фонарик в шлеме. И в колоколе то же самое. Шесть часов, чтобы побыть наедине с горем. Прожить его.

— Никогда об этом так не думал, – говорит Андре. – Я про колокол. Я там просто читаю.

Вытираю глаза.

Они оба неловко похлопывают меня по руке.

Я дергаюсь от их прикосновений.

— Когда я погружаюсь с новыми людьми и они спрашивают, есть ли у меня муж, я отвечаю, что да. Так я сказала Пакетику. Если спрашивают про детей, говорю, что у меня их двое. Интересуются про возраст – называю тот, в котором они меня оставили. И для меня это правда. Моя правда. Ничего другого я сказать не могу.