Книга Смертельная глубина, страница 101 – Уилл Дин

Мы втроем сидим, сгорбившись, и наблюдаем друг за другом.

Теперь мы более бдительны и ищем улики.

Мог ли кто-нибудь оставить яд в камере до нашего прибытия? Мне трудно поверить, что его пронес на корабль кто-то из нас.

Джамбо начинает что-то строчить в дневнике.

Манометр дрожит за стеклом.

Он протягивает блокнот нам. Почерк у Джамбо неразборчивый, но он написал заглавными буквами:

ТОЛЬКО ОДИН ЧЕЛОВЕК СБЛИЖАЛСЯ С НАМИ, ОБЩАЛСЯ, ПОМОГАЛ И ИМЕЛ ДОСТУП К ТОКСИЧНЫМ ВЕЩЕСТВАМ. ТОТ, КТО ДОЛЖЕН БЫЛ СЛЕДИТЬ ЗА НАШИМ ЗДОРОВЬЕМ.

Глаза Андре расширяются за стеклами очков для чтения.

Я забираю у Джама ручку и пишу:

И она передавала лекарства через медшлюз. Мы не знаем, что было в этих ампулах. И в капельницах. Мы не знаем, чем она лечит нас, когда мы болеем.

— Босс? – громко говорит Джамбо.

— Прием, – откликается суперинтендант.

— Нам нужно срочно поговорить. По телефону. Вдвоем.

Джамбо подходит к койке и поднимает трубку.

Он говорит, но прикрывает микрофон рукой, чтобы его слова не были слышны ни через интерком, ни через новейшую камеру на стене.

Согнувшийся, Джамбо выглядит уязвимым. Старше, чем обычно. На нем белые шлепанцы, туристические шорты и халявная синяя футболка с логотипом производителя шлемов.

Он вешает трубку и возвращается к нам.

— Ну что? – спрашиваю я.

— Смена другая. Сейчас на вахте новый медик. Под наблюдением.

— Что это значит? – уточняет Андре.

Я пожимаю плечами:

— А что вообще все это значит? Нас постоянно натаскивают, тренировки из ушей лезут, вот только научить справляться с потерей половины команды невозможно.

У меня чешется ухо. Я знаю, в чем дело. Начинается наружный отит. В ухе бактериальная гниль. Я не буду никому рассказывать и принимать антибиотики, пока не уберусь отсюда.

Джамбо начинает тасовать колоду карт, но потом кладет ее обратно.

— Вы нормально себя чувствуете? Меня потряхивает. Пузырьковый мозг глючит.

— У тебя его и на суше глючит, – говорит Андре.

— Не надо, – отзывается Джамбо. – Не поднимай эту тему. Мы это уже обсуждали.

Андре в шоке встает, потому что в барокамере мы так друг с другом не разговариваем. Ни при каких обстоятельствах. Мы насмехаемся друг над другом, издеваемся, смеемся над самими собой, но никогда и никого вот так не обрубаем.

Андре открывает люк в мокрую камеру и исчезает внутри.

— Проверить твои жизненные показатели, Джам? – спрашиваю я успокаивающе. – Как ты?

Он качает головой и что-то неразборчиво бормочет.

— Дай-ка я тебя быстренько осмотрю.

Он вздыхает и смягчается:

— Андре думает, я слишком стар для нашей работы.

Я молча осматриваю его зрачки, светя фонариком в каждый глаз. Белки налиты кровью, из слезных протоков что-то выделяется, но реакция на свет нормальная. Расширились, сжались. Я проверяю пульс, прикасаясь к его запястью и наблюдая за секундной стрелкой на часах. Обычный. Измеряю давление. Немного повышено, но в пределах нормы. Все хорошо. Слушаю дыхание. Использовать стетоскоп нельзя, но я прикладываю ухо к его груди. Ничего необычного.

Обычно я лежала, прижавшись ухом к груди Стива, прежде чем мы засыпали. Дома я сплю в пижаме, но ему вечно было жарко, и он ложился в трусах. Я клала голову ему на грудь и вдыхала его запах. Он читал, или мы просто лежали и болтали. Делились мыслями о прошедшем дне, о том, как Генри поладил с одноклассниками после того, как столкнулся с хулиганом, о том, нравятся Лизе или нет уроки игры на виолончели. Идеальное завершение дня на суше. Уложить детей – в случае с Генри со второй или третьей попытки – и немного побыть наедине друг с другом.