Книга Смертельная глубина, страница 49 – Уилл Дин

Оставляя Спока и возвращаясь на свою койку, я спрашиваю:

— Сколько им?

Он смотрит на фото перед собой и улыбается:

— Два, четыре, семь, десять.

— Почти футбольная команда, – говорю я.

— Две из них играют в футбол.

— Милые девчушки.

— Их маме нехорошо. Тревожность. У нас все сложно, а она не хочет обращаться к врачу.

Я думаю сесть напротив него, но боюсь, что он снова закроется. Осторожно, чтобы не спугнуть, спрашиваю:

— Ей есть с кем еще поговорить? Может, с викарием или подругой?

Он качает головой.

— Она хорошая мать, – говорит он, пожевывая губу. А потом, отвернувшись от меня, бормочет: – Хорошая мать.

— Может, если…

— Не сейчас, – отвечает он. – Зря я поднял эту тему. Она для суши.

Я киваю, поворачиваюсь и забираюсь в постель, задергивая занавеску как можно тише. Возможно, это было что-то вроде прорыва. Старт. Я предполагаю, что, вернувшись из моря, мы с ним сходим выпить кофе или пива. Для суши или только на берегу – это код, который мы все используем для любых тем, которые могут быть слишком напряженными или сложными для обсуждения в замкнутом пространстве.

Нелегко быть партнером, который ждет на берегу.

Я это слишком хорошо понимаю.

Декомпрессия замедляет время: нет возможности размять ноги или вспотеть за работой. И ощущение торможения только усиливается, если происходит несчастный случай или едва удается избежать трагедии. Однажды я проживала ее у берегов Нигерии, в первые дни работы в том, что мы называем «черной водой» – при нулевой видимости, – с человеком из Лиссабона, опытным бывшим водолазом COMEX, который свихнулся. Он не причинил вреда ни себе, ни кому-либо еще – в отличие от того парня, который снял шлем на глубине, – но слетел с катушек. К счастью, суперинтендант не потерял адекватности, и я получила разрешение насильно дать помешавшемуся успокоительное. У нас на борту на случай таких историй припасены очень сильные лекарства. Иногда, чтобы спасти жизни, приходится принимать прагматичные решения. Так было и вчера, с так называемой удаленной аутопсией или предваряющей ее процедурой, когда мы проводили забор образцов. На суше такое бы не разрешили, но здесь, при давлении, которое может вскипятить телесные жидкости за долю секунды, жизненно важно подстраиваться, импровизировать и преодолевать.

Сверху доносится долгий подозрительный скрип.

Металл. Подстраивается.

Мы все еще в неспокойных водах, я это чувствую. Мои уши – тонкий вестибулярный аппарат. Несмотря на то что я заперта в барокамере, уровень эндолимфы в лабиринте внутреннего уха дает мне знать, что происходит с морем. Я знаю все это в подробностях, потому что меня хорошо обучили. Мы все многое знаем об ушах. Шторм усиливается. Представьте, что вы лежите ночью без сна, и тут кровать начинает наклоняться, как бы подталкивая вас вперед, а потом переворачивается и откидывается назад, так что ноги оказываются едва ли не выше головы.

Снова чувство вины. Ее оттенки, глубина. Я стараюсь не поддаваться ей, особенно за работой. Насильно очищаю разум от чувства вины, паники и клаустрофобии, точно так же как очищала на морском дне свой шлем. Я очищаюсь снова и снова, потому что у меня нет другого выбора. Парни чувствуют то же самое, я это знаю, но женщинам, быть может, приходится тяжелее. Конечно, так быть не должно, но куда деваться. На мужчин смотрят как на героев и добытчиков, которые работают здесь по месяцу, изредка получая сообщения или письма из дома. И в то же время я прекрасно понимаю, что многие люди, как в море, так и на суше, видят во мне мать, которая постоянно бросает любимых детей. Мой самый ярый критик, конечно, я сама.