Книга Без шансов уцелеть, страница 150 – Юнь Хуянь

Она встала, открыла дверь, внимательно осмотрела компьютер и панель управления звуком, но не заметила ничего подозрительного.

Лю снова опустилась на корточки, всматриваясь в тесный угол между дверью и стеной – здесь когда-то лежало скорченное тело Гун Цзина, а из-за двери торчала его рука…

Теперь остались только белые линии, очерчивающие контуры тела.

Лю уже собиралась подняться, когда в сознании мелькнула внезапная догадка.

Она легла на пол, повторяя позу очерченного силуэта, и попыталась вытянуть руку из-за двери…

Сы, увидев это, вздрогнула.

— Ты что творишь?

Лю поднялась, отряхнула пыль и, выходя из комнаты, тихо пробормотала:

— Вспомнила рассказ Агаты Кристи «Зеркало покойника»^[67]. Там Пуаро расследовал преступление, замаскированное под самоубийство, и, глядя на тело погибшего сэра Жерваза, тонко подметил простую деталь.

— Какую? – спросила Сы.

— Пуаро сказал: «До чего же неудобное положение…»

2

Так темно… И я одна.

Коридор на втором этаже тянулся, словно шахта, уходящая в бесконечность, Мяо стояла точно по центру этой шахты, со всех сторон одно и то же – вязкий полумрак, как и в ее памяти.

Что же все-таки произошло?

Рядом нет ни Лю, ни Сы, только я, одиноко стоящая в зловещем здании у озера.

Человек, если вдуматься, всегда одинок. Те, кто стремятся вырваться из одиночества, лишь тонут в нем еще сильнее – так и убийца, который расставляет ловушки, стараясь сбить следствие, оставляет после себя лишь больше улик. Я привыкла к одиночеству, я ценю одиночество. Одиночество – своего рода достоинство, оно гораздо благороднее всех этих мелочных интриг, подражания толпе и заискивания перед теми, в чьих руках власть! Одинокое рождение, одинокая смерть, одинокая любовь, одинокая ненависть, одинокая жизнь, одинокое существование, одинокие слезы, одинокое исцеление… Когда у человека не остается ничего, у него все еще есть хотя бы это – немного одиночества, на которое всегда можно рассчитывать. Чжан Чу поет, что быть одиноким – стыдно, а я скажу, что куда позорнее вторгнуться в остатки чужого одиночества.

Если бы вторглись в мое одиночество, что бы я сделала?

Скоты! Скоты! Я убью вас! Убью!

Во время сеансов гипноза многое в моих реакциях было лишь игрой, рассчитанной на то, чтобы запутать Нин, но эти рвущие грудь крики были настоящими.

Неужели в порыве ярости я вправду убила столько людей?

Ноги дрожали, но она не смела опереться на стену, опасаясь, что там, где должна быть стена, окажется пустота… Мяо медленно дошла до двери комнаты, в которой жила, с каждым шагом тревога накатывала все сильнее… В этом здании есть, пожалуй, лишь две двери, за которыми скрыта правда: та, что ведет в караоке-комнату, и та, что была сейчас перед ней. За одной запечатано слишком много смертей, за другой спрятано унижение, с которым так страшно столкнуться. Открыть ее? Открыть? После происшествия бесчисленное количество полицейских открывали и закрывали эту дверь, но за ней по-прежнему хранилось столько секретов – они ждали меня.

Значит, надо открыть…

И я открыла.

Ни скрипа ржавых петель, ни призраков за дверью, ни ужасающих сцен… Обычная комната: большая кровать, облезлый стол, старенький телевизор, замызганный кондиционер и затхлый воздух. Все – даже этот запах тоже – казалось окутанным ледяной пеленой; комната с окнами, выходящими на север, дышала холодом, особенно теперь, поздней осенью.