Книга Familia. Две женщины, две правды, одна тайна, страница 17 – Лорен Э. Рико

Мой разум, разум ребенка, не достигшего еще и пяти лет, был не способен осмыслить все то, что только что произошло. Все было не так – не так, как должно было быть. Однако мой разум ребенка, не достигшего еще и пяти лет, смог осознать, что той жизни, какой я знала ее, пришел внезапный конец. Хотя никто мне этого не сказал, я понимала, что женщина, которую я любила больше всего на свете, уже никогда не вернется, чтобы обнять меня, или покачать, или успокоить, когда я заплачу посреди ночи. Она никогда не возьмет на руки младенца, которого сейчас держала на руках я, – того, которого мы все так трепетно ждали.

Именно тогда это и случилось.

Сколько бы мне ни довелось прожить, я никогда не забуду тот миг, когда я посмотрела на малышку и пожелала, чтобы ее здесь не было. Потому что, по моим детским представлениям, если бы она не родилась, моя мама не умерла бы.

Внезапно то, что прежде было игрой, когда я понарошку делала вид, будто я уже достаточно взрослая, чтобы заботиться о грудном ребенке, стало моей реальностью – и в этом не было ничего веселого. Это была не игра, это была настоящая жизнь. Моя жизнь.

В первые дни все было не так чтобы совсем уж плохо – что очень хорошо показывает, насколько хуже ситуация стала потом. Состояние шока, в котором я находилась, было благословением – как, разумеется, и эта первая стадия горя, отрицание. К тому же вокруг были наши родные, соседи и друзья. Но, когда их присутствие начало мешать тем методам, которые мой отец выбрал, чтобы пережить свою утрату, – методам, заключающимся в том, чтобы напиваться в стельку и глушить себя наркотиками до отключки, – он отослал их всех прочь, заверив, что он все устроил и о малышке будут хорошо заботиться. Так оно и было. О ней заботились настолько хорошо, насколько пятилетний ребенок может заботиться о грудном.

И боже ж ты мой, как же ей нужна была забота, но Альберто не было поблизости.

Была только я. И Мариана.

В хорошие вечера и ночи мы сидели вместе в том большом черном кресле, в котором моя мать когда-то качала меня, и я пела малышке песни, которые пела мне Росарио.

А в плохие вечера и ночи никакое укачивание, никакие песни, никакие попытки успокоить и успокоиться не могли унять плач ребенка, которого мать оставила одного, без защиты, в холодном жестоком мире. Ни ее плач, ни мой. В эти вечера и ночи мы прижимались друг к другу в этом старом кресле-качалке – пятилетняя девочка и пятинедельная, – и нас обеих сотрясали надрывные судорожные рыдания, после которых болит горло, а тело ноет от конвульсий.

Я морщусь от этих воспоминаний, всплывших во всех красках, в формате full HD и с объемным звучанием.

А может быть, я морщусь от кофе глясе, который пью. Он горький и отдает пеплом – как будто его приготовили из окурков и молока со льдом, взбитыми сливками и чуточкой жженого сахара. Но я продолжаю посасывать его через соломинку, сидя на парковке за кофейней «Первоклассные кофе-бобы» и уставясь на стену, как будто это экран в кинотеатре для автомобилистов.

На этой стене, слева от ржавой шаткой пожарной лестницы, видны едва различимые остатки незаконченного мурала. Из-за него я приезжаю сюда один или два раза в месяц. Лицо плачущего ангела, вылинявшее от безжалостного солнца… Девушка-ангел превратилась в неясный призрак, парящий там, наверху, а ее слезы выцвели до тускло-ржавого цвета. Эту девушку, которая плачет кровавыми слезами, никто не замечает. Никто, кроме меня.