Книга Тонкий лед на глубине, страница 39 – Алексей Градов

Экран телефона при включении моргнул: двадцать шесть процентов.

Шелест шагнул из санузла в коридор первого этажа.

Сквозняк из разбитого технического шкафа метеошахты больше не был единственным источником запахов. К сырой вони застойного ила и застарелой побелки примешался новый шлейф — резкий, сухой, дерущий заднюю стенку глотки.

Горела бумага. Не сырой торф, не березовые поленья из кухонного дровника: в воздухе стоял едкий, химический чад горящей типографской краски, сернистый осадок дешевого клея из канцелярских папок и тонкий, сладковатый дух тлеющей хлопковой целлюлозы.

Дым клубился под полукруглым сводом коридора белесыми слоистыми полосами, вытекая из дверного проема кухни.

Шелест перешел на бег. Подошвы сапог захлюпали по тонкой пленке воды, затем глухо застучали по сухим сосновым плахам настила. Диод смартфона в левой руке метался по гранитным блокам стен, выхватывая паутину трещин и потеки ржавчины.

Он влетел в кухню, задев плечом кованую дверную петлю.

В помещении царил багровый полумрак. Чугунная топочная дверца массивной кухонной плиты была распахнута настежь. Из раскаленного жерла топки, где гудел раздуваемый штормовой тягой огонь, вырывались длинные оранжевые языки пламени, жадно лизавшие закопченный чугунный настил.

Перед открытой топкой на коленях стояла Елена Васина.

Ее поза выражала предельную, слепую спешку. Синий вязаный свитер был перепачкан сажей на животе и предплечьях. Девушка не слышала приближения Шелеста: в ушах у нее стоял собственный свистящий хрип, вырывавшийся из широко открытого рта. Одной рукой Васина прижимала к груди толстую картонную папку-скоросшиватель с полусорванной завязкой, а второй — голой, дрожащей, с разодранным до мяса пальцем — судорожно комкала веер плотных машинописных листов и запихивала их прямо в ревущее пламя.

Огонь уже пожирал первую пачку. Бумага сворачивалась черными хрустящими трубками, взлетая по дымоходу снопами красных искр. Воздух вокруг плиты вибрировал от сухого жара. Васина замахнулась, чтобы втолкнуть в зев топки оставшийся массив документов — стопку толщиной в три пальца, скрепленную металлическими скобами.

Шелест не стал окликать ее. Состав преступления по статье триста третьей — фальсификация и уничтожение доказательств — реализовывался прямо на его глазах в режиме реального времени.

Два длинных шага.

Шелест врезался правым плечом в корпус девушки, выбивая ее с линии топочного зева. Удар вышел жестким, по касательной: Васина вскрикнула — коротко, сухим мышиным писком — и отлетела в сторону, ударившись бедром об угол деревянного ларя для муки. Папка выскользнула из ее ослабевших пальцев, но край бумажной стопки уже вошел в пламя: сухие листы мгновенно вспыхнули ярким желтым факелом прямо на колосниковой решетке.

Шелест выронил телефон на пол. Аппарат упал стеклом вниз, полоснув лучом диода по плинтусу.

Он не искал кочергу. Не было времени перехватывать щипцы для угля. Секундное промедление обратило бы волокна бумаги в пепел без возможности криминалистического восстановления текста.

Шелест выбросил голую правую руку — ту самую, что три минуты назад выстывала в ледяной воде чугунного бачка, — прямо в раскаленный зев чугунной топки.

Пальцы сомкнулись на горящей пачке бумаг.

Термический шок разорвал нервные окончания ладони. Это не было похоже на холод: раскаленный чугун колосника, нагретый до пятисот градусов, впился в ребро ладони с коротким, отчетливым шипением. Белок эпидермиса мгновенно свернулся. Кожа на подушечках указательного и среднего пальцев лопнула; серозная жидкость закипела, в воздух ударил тошнотворный, сладковато-приторный запах паленого человеческого волоса и жженого мяса.