Онлайн книга «Тонкий лед на глубине»
|
Взгляд Шелеста в зеркале был прямым, тяжелым, кристально чистым и непоколебимо твердым. В нем не осталось и следа той мутной, виноватой апатии, которая грызла его изнутри после гибели свидетеля на Литейном. И самое главное — левое веко. Шелест замер, вглядываясь в собственное отражение. Нервный тик — судорожный, изматывающий блефароспазм, который не отпускал его последние тридцать шесть месяцев, дергая бровь при малейшем стрессе и превращая жизнь в непрерывную пытку, — исчез. Мышцы вокруг глазницы были абсолютно спокойны. Никакой микроскопической дрожи, никакой судороги. Ночной шторм на обледенелом парапете маяка, смертельная схватка с вооруженным гидрологом и абсолютная ответственность за человеческие жизни выжгли невроз до основания. Внутренний маятник замер в точке абсолютного равновесия. Закон внутри него восстановил свои права. В металлическую дверь лазарета негромко, но требовательно постучали три раза: тук-тук-тук. Шелест повесил полотенце на крючок и шагнул из-за ширмы. Дверь приоткрылась. В проеме показался молодой вахтенный матрос в шерстяном синем свитере с высоким горлом и форменной пилотке. Матрос вытянулся по струнке, придерживая тяжелую стальную ручку шлюзового затвора: — Товарищ майор? Прошу прощения. Капитан первого ранга Воронин просит вас подняться на ходовой мостик. Ледокол начинает разворот на генеральный курс к Новой Ладоге. Наручные часы под свежим обшлагом свитера зафиксировали 09:00. Подъем на седьмой ярус ходовой рубки ледокола «Буран» занял две минуты. Внутри массивной коробчатой надстройки работал бесшумный гидравлический лифт, пахнущий машинной смазкой и озоном, но Шелест предпочел узкие трапы с полированными латунными поручнями. Каждая ступень отдавалась в теле глухим, мерным толчком судовых механизмов. Правая рука, надежно зафиксированная плотной белой косынкой у груди, больше не дергала нервные узлы раскаленной болью: лечебный гидрогель хирурга Кузнецова заблокировал ожоговые рецепторы, превратив ладонь в неподвижный, застывший слепок. Шелест толкнул массивную звукоизолирующую дверь и шагнул на ходовой мостик. Пространство мостика шириной во весь тридцатиметровый бимс ледокола ошеломляло контрастом после полутемных казематов форта и тесного салона катера. Здесь царил свет. Наклонные бронированные стеклопакеты с электрообогревом и круговым сектором обзора в триста шестьдесят градусов открывали грандиозную панораму проснувшейся Ладоги. Штормовая облачность окончательно разорвалась, сметенная высотным антициклоном; низкое северное солнце только что оторвалось от ледяной кромки горизонта и било прямо в лобовые стекла ослепительным, режущим потоком чистого золота. Солнечные лучи дробились на миллионах снежных кристаллов бесконечного ледяного поля, превращая поверхность озера в слепящую белую пустыню, на которую было больно смотреть невооруженным глазом. И по этой сверкающей равнине шло судно. «Буран» двигался вперед с неотвратимостью тектонического сдвига. Мощный скошенный форштевень ледокола с углом наклона в тридцать градусов не резал лед — он наползал на него своей десятитысячетонной массой, вдавливая полуметровый сплошной припай под днище. Звук этой работы наполнял мостик непрерывным, торжественным гулом. Каждые три секунды перед носом ледокола с глухим, пушечным треском лопались ледяные поля. Монолитные пласты замерзшей ладожской воды раскалывались радиальными трещинами, вздыбливались на ребро и с протяжным стеклянным скрежетом уходили под корпус, обнажая за кормой кипящую полосу чистой, смолянисто-черной воды судоходного канала. Корпус ледокола едва заметно покачивало: бортовые креновые цистерны автоматически перекачивали десятки тонн балласта с борта на борт, помогая форштевню перемалывать торосы. |