Книга Тонкий лед на глубине, страница 111 – Алексей Градов

Шелест не прикоснулся к нему пальцами. Он даже не стал складывать бумагу, чтобы убрать ее в карман.

— Спасибо за кофе, товарищ капитан, — ровным, глухим голосом произнес Шелест. В его глазах не было ни тени сомнения, ни колебания.

Лицо Шелеста оставалось абсолютно спокойным, словно перед ним лежала обычная погодная сводка за прошлый месяц.

Искушение прошлым больше не имело над ним власти. Он не собирался возвращаться в душные кабинеты следственных управлений, в аппаратные войны и бесконечные отчеты. Его долг перед законом и людьми был закрыт здесь, на гранитном пятачке острова Сухо. Он отдал этой службе все, что должен был отдать, и теперь принадлежал только самому себе.

Шелест развернулся и, не произнося больше ни слова, шагнул к тяжелой бронированной двери, ведущей из теплой рубки наружу.

Он отжал массивный рычаг кремальеры здоровой левой рукой. Резиновый уплотнитель с легким вздохом отошел от косяка, и Шелест вышел на открытое правое крыло ходового мостика.

Наручные часы под свежим шерстяным обшлагом зафиксировали 09:30.

Удар морозного воздуха снял остатки судового тепла с кожи за полсекунды. Здесь, на высоте седьмого яруса надстройки ледокола, дул ровный, упругий встречный поток скоростью около десяти метров в секунду — сумма истинного северного ветра и двенадцатиузлового хода судна. Воздух был стерильным, колючим, вымороженным антициклоном до абсолютной оптической прозрачности. Он приятно холодил лицо, проникал в легкие чистой ледяной волной, окончательно вымывая из бронхов въевшуюся за ночь гарь тлеющей солярки и минеральную известь маячной башни.

Шелест не остался на ветровом крыле. Придерживая левой рукой зафиксированную на груди косыночную повязку, он спустился по наружным трапам на кормовую прогулочную палубу четвертого яруса.

Корма ледокола была прикрыта от лобового напора массивной геометрией надстройки. Здесь царило относительно тихое, защищенное от прямых вихрей пространство. За низким фальшбортом непрерывно грохотала судоходная колея: два гигантских пятилопастных гребных винта диаметром четыре с половиной метра перемалывали за кормой сотни кубометров битого льда. В кильватерной струе бурлила тяжелая смоляно-черная вода, перемешанная с белой крошкой шуги, выбрасывая в воздух облака морозного пара.

У леерного ограждения правого борта стояла фигура.

Елена Васина была одета в казенную темно-синюю штормовую куртку с капюшоном, выданную судовым интендантом взамен ее закопченного свитера. Полы куртки были ей велики, рукава подвернуты, но капюшон откинут назад, открывая шею и виски. Девушка стояла, оперевшись обеими ладонями в тонких шерстяных перчатках на обледенелый планширь фальшборта, и неотрывно смотрела на удаляющийся горизонт, где посреди слепящего ледяного поля еще угадывалась микроскопическая точка острова Сухо.

Ее лицо оставалось бледным — тонкая, почти прозрачная кожа вокруг губ и крыльев носа хранила следы перенесенной гипотермии, а под глазами залегли глубокие тени усталости. Но это больше не была та парализованная животным ужасом девчонка, которая четыре часа назад сжимала обугленный лист бумаги перед раскрытой топкой плиты. Взгляд ее серых глаз, устремленный в ледяную даль, стал прямым, ясным и устойчивым. В нем проявилось внутреннее равновесие человека, который переступил через черту собственного страха и увидел реальность без иллюзий.