Книга Тонкий лед на глубине, страница 105 – Алексей Градов

В правом иллюминаторе возникла тень.

Сначала она перекрыла серый рассветный свет, заставив салон катера погрузиться в глубокий полумрак. Затем тень обрела материальные, исполинские очертания.

Из морозного тумана выросла циклопическая стальная стена.

Десятитысячетонный арктический ледокол «Буран» стоял на внешнем припае Ладожского озера нерушимым утесом. Мощные стальные листы обшивки ледового пояса толщиной в пятьдесят миллиметров были выкрашены в радикальный черный цвет; выше шла широкая сигнальная полоса ярко-красного сурика. Металл борта нес на себе следы десятков полярных навигаций: краска была содрана до матового серебристого металла миллионами тонн перетертого торосистого льда, обнажая ряды тяжелых кованых заклепок и сварных швов.

Катер на воздушной подушке сделал плавный разворот, стравливая избыточное давление из ресиверов.

Гибкое ограждение юбки с мягким, упругим шуршанием скользнуло по заснеженному насту, выбирая последние метры дистанции.

Катер мягко притирается к ледовому поясу огромного красно-черного борта ледокола «Буран», чьи стальные трапы уже спущены для приема людей.

Наручные часы под мокрым рукавом бушлата Шелеста зафиксировали 08:30.

Переход из внешнего мира в нутро арктического ледокола произошел как смена физических измерений. После каменистого пятачка форта Сухо, продуваемого насквозь ледяной крупой и пропахшего застоявшейся гарью, огромный десятитысячетонный корпус «Бурана» казался плавучим городом из монолитной легированной брони. Тяжелые забортные трапы с рифлеными алюминиевыми ступенями вели на главную палубу, где людей принимала швартовная команда в защитных шлемах и оранжевых спасжилетах. Пострадавших сразу увели по внутренним трапам: Барышева под руки отвели в лазарет на капельницу, Васину, укутанную в шуршащую термопленку, сопроводили в теплую каюту научно-исследовательской группы, а Седых в глухих стальных браслетах БРС-2 под конвоем двух сотрудников СК и спасателя втолкнули в изолированный карцер судовой гауптвахты на нижнем ярусе надстройки.

Шелеста доставили в судовой лазарет правого борта.

Здесь царил абсолютный, стерильный покой стационарного госпиталя. Помещение площадью около тридцати квадратных метров было обшито матовыми стеклопластиковыми панелями бледного фисташкового оттенка, поглощавшими резкие звуки. Вдоль переборок блестели полированной сталью инструментальные шкафы с застекленными полками, за которыми ровными рядами выстроились флаконы с инфузионными растворами, ампульные укладки и хирургические наборы в перфорированных биксах.

Воздух в лазарете был теплым — ровно двадцать два градуса, плотным, напоенным тонким, едва уловимым запахом медицинского эфира, хлоргексидина и чистого, проглаженного тяжелым автоклавным паром льняного белья.

Но главным маркером безопасности был звук. Сквозь полуторадюймовую сталь палубного набора и виброизолирующие прокладки переборок до лазарета докатывался монотонный, глубокий, инфразвуковой гул главных турбин ледокола. Дизель-электрическая установка суммарной мощностью в двадцать тысяч лошадиных сил работала на малых оборотах, прогревая контуры циркуляции. Эта ровная, тяжелая вибрация частотой в пятьдесят герц не раздражала — она убаюкивала, сообщая телу, что за пределами этих стальных шпангоутов бушующее Ладожское озеро больше не имеет никакой власти над человеком.