Книга Уна, страница 32 – Тамара Михеева

— Будет нужен. Поищите на берегу. Надо, чтобы у каждого был.

— Зачем?

— Не знаю пока, но пусть будут.

Книта кивнула, а Ида прошептала мне на ухо:

— Бабушка иногда видит будущее. Не часто, но зато никогда не ошибается.

А бабушка посмотрела на меня и сказала:

— Надо укоротить твою косу, Уна. Если на улице увидят твои черные волосы, жди беды.

Она взяла ножницы и щелкнула ими у самой моей шеи, Книта даже охнуть не успела. Коса осталась лежать у Паты в руках и казалась огромной и очень тяжелой.

— Отрастут, когда зацветут острова, – сказала Пата и положила мою косу в корзинку с козьей шерстью.

Ралус приехал, когда зима потихоньку начала отползать от Патанги, волоча перебитые лапы. Он страшно рассердился, увидев мои обрезанные волосы, спросил:

— Кто это сделал?

— Я, – ответила Пата, глядя на него в упор. – И что? Хочешь мне что-то сказать? Или будем ждать, когда и ее сбросят в море?

Ралус отвернулся. Эти двое не очень-то любили друг друга.

— Они не влезали под парик, – быстро сказала я. Он кивнул мне и пошел в кухню.

Ралус привез мешок угля, мешок сушеных яблок, пять мотков синей пряжи и мешок муки. Книта ахала над этими сокровищами, и даже строгая Сольта радовалась, как малышка Ида. А еще он привез плохие вести, о них я узнала случайно, когда Сольта и Ида уже ушли спать, а Книта, Пата и Ралус тихо разговаривали на кухне. Я пошла к бочке с водой, нужно было напоить Птицу, и услышала…

Ралус: …Казнь через повешение. Прости, это все, что я мог узнать.

Пата: А Эльмар?

Ралус: Я не смог выяснить, что с ним. Сказали, что казнили только одного. Эльмара, возможно, отправили в приют, ведь он еще ребенок, но пока мне не удалось разыскать его. Мне так жаль.

Книта шумно высморкалась. Она снова плакала. Я хотела войти в кухню и обнять ее, но не посмела. Это было ее горе, и я ничего не знала о нем.

На следующий день в доме собрались люди, которых Книта называла «соседи». Ралус уехал, чтобы не встречаться с ними. Я надела парик, и Пата говорила всем, что я – внучка ее кузины с Птички, сирота. Они с девочками наготовили много еды из рыбы, и все гости ели и пили, вспоминали разные истории про мужа Книты и их сына, и вытирали слезы, и пели очень грустные песни, от которых разрывалось сердце. Книта плакала и все повторяла:

— Даже не похоронить, даже не похоронить…

А один из мужчин сказал:

— С любым из нас такое может случиться, Книта, он знал, на что шел.

Тогда все стали проклинать вандербутов, какого-то императора, и его сыновей, и его колдунов, и весь их род до скончания века. Я устала и ушла в свою комнату. Птица сидела, нахохлившись, у себя в корзинке. Когда гости разошлись, Пата зашла ко мне, присела на край кровати и сказала:

— Трудно прощаться с детьми. Вот и Кните досталось это. Когда твоя мама погибла, мы тоже ничего не знали: где она, что с ней… Самое тяжелое – не знать.

— Мама лежит на дне морском с черным камнем на шее, – прошептала я, но Пата меня не услышала.

— Я рано мужа схоронила, молодая совсем осталась с двумя девочками. Муж пошел в море за рыбой и не вернулся. Страшнее всего, когда не возвращаются. Как уж я девочек своих тянула… иногда мы одну траву ели, козьим молоком запивали. А какие они у меня выросли красавицы! Только, видно, беда за нами следом ходит, на пятки наступает, никак от нее не отделаться. Видно, плохо я пряду, не в ту сторону веретено кручу.