Книга Жрец со щитом – царь на щите, страница 80 – Эра Думер

Глаза Ливия наполнились слезами, и когда он хлопнул себя в грудь последний раз – дрогнувшей рукой, устало, – они рассыпались по щекам. Бывший друг долго делал вид, что не замечает моей травли, но шоры спадают чаще всего у строптивых лошадей.

Признаюсь, перегнул. Риму не повезло, что боги избрали нас для его спасения. Мы, наверное, прибьём друг друга раньше, чем доберёмся до Карфагена. Временами наши отношения поднимались на костыли, как я, рухнув с дерева в детстве, вставал на те, что вытесал для меня Плотий. Такие же ненадёжные, но… они пытались быть опорой. Дерьмово, но пытались. Я тогда тоже шагал и падал. Плотий ломал мне ноги, чтобы они правильно срастались, и называл страшную боль праведной агонией.

Мы с Ливием ломали друг друга, чтобы прорыть траншею, – но у нас получилась неправедная боль. Бессмысленная.

— Ладно, будет тебе слёзы лить, – сказал я, придавая сбитому голосу беспечности. – Иди-ка сюда.

Я перешагнул священную границу, пролёгшую между Царём священнодействий и падшим жрецом, но Ливий избежал дружеского порыва. Потирая ушибленную о мою рожу кисть, он направился к углублению в атриуме. Там он накидал тряпья на пол, лёг сверху и укрылся тогой. С головой, как в детстве.

«Пусть остынет. И мне не мешало бы».

— Ну и пылища здесь! – прошептал я, подбоченившись и сдув со лба вихор. – Из-за кашля я не усну.

Поймал себя на схожести с плебейкой из Регии, той, что не хотела под плеть и оставлять помещение грязным, и всё равно попадалась на одном из двух. Отрывок из истории нашей с Ливием дружбы столь глубоко пророс в моём сознании, что я принялся за уборку. Клейкая пыль легко наматывалась на черенок, наконечник которого я обвязал тряпицей, смоченной в лужицах имплювия. Собрав сор и разбитую посуду, затушил все свечи. Пытаясь дотянуться до тлеющего огарка на высокой полке, выронил мешок. Из него вылетел осколок зеркального сосуда. Я тяжко выдохнул.

О «шторме» напоминало лишь эхо собственных воплей. Немота Ливия помогала мне услышать себя – незрелый мальчишка, вот кем я себя видел, смотрясь в осколки. Я уже не влезал в юношескую тогу, а всё пытался.

Бессонная Нокс умоляла сестрицу Селену светить ярче, желательно прямо мне в морду. Кухня, залитая раздражающим лунным светом, не располагала ко сну. Устроившись на скамейке и подложив под голову сумку, я болтал ногами и пережёвывал вечерний конфликт. Ропща на ночное светило, перевернулся на бок и едва не рухнул с лавочки.

Скомкал сумку и с сопением зажмурился. Сомн никак не награждал меня грёзой, я продолжал ждать снисхождения, но втуне. Через время я спустил ноги на пол, встал и потянулся. Сделал небольшую зарядку, поприседал, пофехтовал черенком лопаты и побродил по атриуму, почёсывая пресс. Несмотря сквозняк, я не замёрз.

Моё внимание приковал силуэт, накрытый пурпурной тогой.

«Спит, засранец. А мне не до сна, – подумал я, закатив глаза. – Завтра будет бодрый и… будет ли общаться со мной как и прежде? Языком жестов, конечно».

Вдруг над головой что-то бу́хнуло. Я подпрыгнул и задрал голову к потолку:

— Сверху!..

Я побежал на второй этаж, но на лестнице меня остановил голос Ливия:

— Дружище, а ты куда?

— Ты говоришь? – Я спустился к нем на пару ступеней и не сдержал радостного смешка. – Твою мать, Ливий, ты говоришь!