Книга Жрец со щитом – царь на щите, страница 117 – Эра Думер

Ливий безутешно рыдал, а я не понимал, как так вышло. Я помнил, что стрелы попали в меня, но я встал – а значит, я дух. Бесплотное существо. Никто меня не замечал, но скорбели по пустой оболочке.

— Со стороны я ничего такой, конечно, – пробубнил я дрожащим от нервного смеха голосом, – но это, если вдуматься, сущий мрак. Я погиб.

Погиб. Безвозвратно.

Упорная и оптимистичная часть меня не желала принимать несуразный исход. Вскочив, окрылённый надеждой, я принялся выписывать круги вокруг шокированного Ливия и размахивать руками. Я старался ударить, ущипнуть, дёрнуть за тогу, волосы, ухо – лишь бы он почувствовал и прекратил оплакивать бездыханную оболочку. Она не принадлежала мне, это обман!

— Ливий! Ливий, я здесь! – Я скакал, как пустоголовый дурачок, пытаясь втиснуться между мёртвым телом и Ливием. – Убери от него руки – не надо утешать, я здесь!

Последние слова адресовал Маркусу, который сочувственно похлопал Ливия по спине. Мой бывший друг, словно подчинившись поэзии случайного пророчества, «лил слёзы над моей могилой». Его руки позорно дрожали, когда он обнимал мою голову. Слёзы капали, одна за другой. Допускал грешную мысль, что буду ликовать, если однажды увижу подобную картину… но она показалась мне горькой, как полынь в чистом виде. Будто разжёвывал мерзопакостный корень, делая вид, что наслаждаюсь.

На деле же у меня болело сердце, которое и вовсе не билось.

Я знал, что Ливий любил меня. Срамно потешаться над его скорбью. К тому же короткий жизненный отрезок, проведённый с ним бок о бок, всколыхнул и перевернул всё, что мне казалось делами давно минувших дней. Будто наша дружба – шрам на теле моей первой женщины, скрывавший тайну. Наше затянувшееся молчание разошлось по швам и закровило.

«Кирка Туций, твоя кормилица, утопла на болотах».

«Орк забрал Антония Туция Квинта».

«Говорят, Плотий, лекарь Туциев, пропал без вести в лесу. Наверное, волки загрызли! Проклятая семейка».

«Да я-то один! Я – один! Я остался совсем один!»

Мне сдавило горло – словно в него напихали куски острых медяков, которые я не мог ни выплюнуть, ни проглотить. Чувствительные люди вроде Ливия называли это душевной болью.

С трудом, но поднялся, встал на негнущиеся ноги и попытался достучаться до сознания Ливия:

— Не сдавайся, Ливий. Твой ум спасёт наш Рим! – Коснулся плеча – рука прошла насквозь, и я чуть не упал на собственный труп. Обошёл и остановился лицом к лицу с рыдающим Ливием, обхватил его щёки, никак не воздействуя физически, и сломанным голосом сказал: – Я тебя заклинаю всеми богами – только продолжи проклятый путь. Не поддавайся соблазну опустить руки и захиреть. Ты сильный. Я на самом деле…

— Трогательно.

Я подпрыгнул на месте, как испуганный кот. На истерзанное тело равнодушно взирала Тейя. Оставив Ливия наедине с его горем, я уцепился за тонкую нить надежды и бросился к ней. Помахав перед лицом, разочарованно фыркнул:

— Она меня не видит.

Тейя развернулась, шурша одеждами. Она направилась в сторону погребального холма, и я, избегая горечи, что испытывал от вида Ливия, убивавшегося по моему бездыханному телу, последовал за ней.

Мы вошли в змеистый проход, освещаемый огнём, миновали коридор и вышли к погребальным камерам.

— Ох, бедняжка. – Я мученически прикрыл глаза. – Я не успел признаться, что загубил Филлию.