Книга Поцелуй Снегурушки, страница 93 – Мария Тиамат

— Ух, вот и хозяйство! – радостно заявила, потирая ладони, Аксинья. Пар вырывался из ее рта невесомыми облачками. – Что ж, пора бы и над ужином подумать.

Она по-прежнему ходила в сарафане: когда в лесу Иван предложил Аксинье свой тулуп, она с грустной усмешкой покачала головой: «Ты забыл, что я все еще не человек, и холод мне не так страшен. Лучше оставь пока себе».

И сейчас, точно во сне, Иван с изумлением наблюдал, как она сноровисто ворошит оставшийся в очаге хворост, зажигает лучину и хватается за котелок, чтобы наполнить его снегом. Аксинье, очевидно, доставляла удовольствие эта возня, и в промороженной до бревен сторожке сразу будто бы стало теплее от ее задора. Домик, казалось, прислушивался к действиям большухи^[38], откликался на деловитую ласку. И Ивану вдруг нестерпимо захотелось, чтобы они оказались в избе, и мать бы рядом, напевая, ставила хлеб, а братья за окном весело расчищали от снега двор. Прибежала бы с охапкой пряжи раскрасневшаяся Марьянка после посиделок с подругами, возвратился бы с охоты отец, и все бы дружно сели ужинать. А Иван мог бы смотреть на Аксинью, не скрываясь и не придумывая нелепых тому оправданий, и говорить ей ласковые слова, и даже обнять, когда бы она, уставшая от жара печи, отерла со лба пот. Прижал бы к себе и почувствовал, как бьется птицей ее сердце и как пахнет от волос душистым березовым отваром…

— Я пойду наколю на ночь дров, – сипло сообщил Иван, снимая висящий на стене топор, но у порога спохватился: – Как думаешь, безопасно расходиться? Не нападет на нас поодиночке демон?

Аксинья замерла, прислушалась к бархатной тишине бора.

— Нет, я отсюда не чувствую ее присутствия. И, судя по тому, что нам рассказала Плакальщица, Снегурушка недальновидна, иначе бы она уже давным-давно уничтожила вашу империю. Так что сомневаюсь, что и сейчас она намеренно выслеживает тебя. Иди, не бойся. За меня тем более.

Солнце уже превратилось в алый осколок и сверкало за деревьями, готовое вот-вот нырнуть в ранние сумерки. Воздух загустел, заискрился и подернулся синевой. На бледно-розовом, обескровленном небе чернели острыми пиками верхушки елей. Утрамбовав сапогами полянку и отодрав от смерзшейся поленницы первый чурбан, Иван взмахнул топором. Перед взором невольно мелькнул насмешливый лик Снегурушки, и лезвие с оглушительным треском рассекло древесину. Вместо брызг крови полетели щепки. Иван взмахнул еще и еще…

А колючей звездной ночью, когда по сторожке разлилось тепло и налипшая на стены изморозь влажно заблестела, они с Аксиньей сели хлебать мясной бульон. Плотные, почти осязаемые тени притиснули их друг к другу. Снаружи завывала стужа, бессильно ударяясь о захлопнутую дверь, а горячее варево разливалось по жилам приятной истомой. Черпали прямо из котла, попутно обсуждая, что принесет демону смерть. Вряд ли Снегурушку можно убить, пронзив сердце или отравив. А отрубив голову? К сожалению, Плакальщица не успела поведать им подробностей. Зато Иван вспомнил свои жуткие сны, теперь понимая, что видел в них прошлое Мораны.

— Так это значит, в тебе великий дар, Ванюша, раз ты одною думою сумел сущность Снегурушки прозреть, – ласково произнесла Аксинья. – Мой дар вот заемный и потому с твоим никогда не сравнится.

— И Агафья так говорила, – с болью прошептал Иван.