Книга Поцелуй Снегурушки, страница 90 – Мария Тиамат

Взревел Хранитель и, чтобы не поддаться порче, запечатал ее вместе с частью своей силы, а леса и поля с тех пор оградил невидимой стеной, сквозь которую Моране было не пробиться. Так оказалась она запертой на северной оконечности земли, где никогда не бывает лета, и бесцельно бродила по ледяным пустошам. И так проходили целые века: поселения людей разрастались, им требовалось все больше места. Люди стремились к новым знаниям, рождались и угасали царства, а былые трагедии тускнели в памяти. О Йоте и Моране забыли, а Хранителя Леса стали бояться, как чудовища, которое не дает вырубать свои владения.

А если есть Чудовище, то однажды родится и Герой, который его повергнет. Сейчас уже никто не помнит его имени, но в тот день, наполненный запахом гари и каленого железа, люди славили богатыря, который освободил для них бескрайние лесные просторы. Когда голова Хранителя оказалась отсечена мечом, с его шеи соскользнул амулет. Герой забрал его в качестве трофея, а тело Хранителя Леса разрубил на части и сжег. Уцелело лишь несколько мелких косточек, да и те перемешались с углями, а прах чудовища с холма развеяли…

Скорбно вздохнув, Плакальщица помолчала, прежде чем сумрачно добавить:

— Однако что-то подсказывает мне, что какая-то часть Йота все еще жива, все еще не может он найти себе покоя. Тяжелое Йот выбрал себе бремя, ох тяжелое! Висеть между жизнью и смертью, слепым и немым, вечной мукой искупая черный выбор сестры… И никто не прольет о нем прощальных слез, кроме меня.

— И что же произошло дальше? Ведь это еще не конец? – поторопил Плакальщицу Иван, хоть его и тронул печальный сказ.

Ему было жаль и Йота, и ту, настоящую, Морану, которая так неосторожно погубила свою душу. Наверняка когда-то она была такой же веселой девчушкой, как и Марьянка. «Пожалуйста, подожди еще чуть-чуть… я уже иду!» – с тоской воззвал к сестре Иван.

— А вот продолжение ты у спутницы своей спроси. Она лучше расскажет, – сухо хмыкнула Плакальщица.

Аксинья враз побледнела и сжалась, точно перед ударом. Невыносимые стыд и боль исказили ее лицо, отразились безмолвным стоном в глазах.

— Не надо, – быстро сказал Иван, отгораживая собой проводницу. – Ты лучше ответь, как Снегурушку одолеть, да и дело с концом.

— А Аксинья-то тебе полюбилась, что ли? – насмешливо проскрипела Плакальщица. – Только доля-то у нее больно горькая. Сама себе ее начертала, сама теперь расхлебывать должна. Смотри, Иван, не гонись за тем, что не писано на роду. Из разных вы времен и…

— Хватит ее прошлым попрекать! – рявкнул Иван, сжимая кулаки. Он устал терпеть и во сне, и наяву, как все помыкают Аксиньей. – Разве мало четырехсот лет для раскаяния?! Да и не виновата она ни в чем, что свершилось.

— Ишь, защитник… – с досадой проскрипела Плакальщица. – Ты сперва в свой мир вернись-то. Жив хоть кто из твоей деревни еще?

— Как будто держатся. – Иван неуверенно достал из-за пазухи заветную прядь, и та рассыпалась на его ладони золотистым руном.

Пара волосков, правда, снова потускнела.

— Так вот они по одному и… – начал было Иван, как вдруг осекся: липкая черная гниль вдруг зашипела и поползла от одного волоса к другому, на глазах пожирая локон.

Плакальщица горестно застенала, закрывая лицо руками, и крупные слезы побежали по костлявому подбородку. Заметалась по избе, хлопая крыльями, Желя.