Книга He как у людей, страница 139 – Ребекка Хардиман

Бабушке легко. Не она же то и дело видит, как всплывают на экране имена родителей, а теперь еще и Джерарда, хотя голосовых сообщений они больше не оставляют. Те, что пришли раньше, Эйдин не может заставить себя прослушать, но и удалить тоже не может. Она по натуре документалист. Не в ее характере уничтожать улики.

Бассейн окружен металлическим сетчатым забором, за которым потенциальным загорающим открывается вид на почти пустую парковку, залитую светом ярких уличных фонарей. Пейзаж довершают огромный мусорный бак и бирюзовый компьютер из прошлого десятилетия — похоже, кто-то нанес ему смертельные удары в припадке ненависти к высоким технологиям. Эйдин вся эта картина кажется очень крутой — прямо как в сотнях просмотренных фильмов или как в тех стихах, которые она читала, писала или собиралась написать. Она уже почти ждет, что сейчас из какого-нибудь пикапа выскочит с сигаретой во рту сексуальный, никем не понятый герой лет двадцати с чем-нибудь, в вытертых джинсах, постучит в дверь мотеля, и его впустит девушка с притворно скучающим лицом — девушка, похожая на нее, Эйдин.

Так странно — просто фантастично — думать о том, что все ее родные где-то за океаном, а она сидит у полукруглого бассейна и наслаждается восхитительно теплым флоридским вечером. Вот о чем нужно будет написать лимерик: о независимости и о батончиках из торгового автомата. Экран телефона снова мигает. «Папа». «Папа». «Папа». С каждым звонком Эйдин все явственнее представляется, как он расхаживает по кухне взад-вперед, ероша руками волосы. Он же имеет право знать, что она жива, правда? Какой от этого может быть вред? И она нажимает «принять».

— Эйдин!

Его голос звучит так жалобно, что Эйдин еле сдерживается, чтобы не отозваться. Но стискивает тубы: папа тоже умеет уговаривать, не хуже бабушки Эйдин остается только надеяться, что звука ее дыхания будет достаточно, чтобы его успокоить. И она дышит. Папа повторяет ее имя вновь и вновь, со смесью ужаса и сладкого облегчения, которые, по правде говоря, передаются и ей.

— Это ты? Эйдин? Где ты? Эйдин?

Молчать невыносимо, но она не произносит ни слова.

— Скажи хоть, что ты жива и здорова.

Голос у него срывается, и Эйдин больше не может этого терпеть.

— Я жива и здорова.

— Ох, слава богу! Слава богу! Где ты?

Ей все же удается удержать в себе рвущийся наружу отклик, правда, главным образом потому, что сначала нужно проглотить огромный ком, застрявший в горле: столько искреннего чувства звучит в каждом папином слове. Случалось ли когда-нибудь раньше, чтобы он так переживал за нее, так радовался и волновался, всего лишь услышав ее голос?

Пожалуй, надо почаще убегать из дому.

— Детка? Все хорошо. Мы на тебя не сердимся. Мы просто очень волнуемся.

Губы у Эйдин как-то сами собой разжимаются, и из них вырывается тихий, но явственный всхлип.

— Она жива? — спрашивает Эйдин сквозь слезы.

— Кто?

Она вытирает щеки.

— Бабушка? — спрашивает Кевин.

— Мисс Бликленд.

— A-а! Да, с ней все хорошо, она здорова, ее выписали из больницы. Она уже в Миллберне. А ты… Ты где? Я приеду за тобой.

Эйдин переваривает эту новость. Она не убила Бликленд. Бликленд выписали из больницы. Бликленд жива и даже уже вернулась на работу.