Книга Магия найденных вещей, страница 127 – Мэдди Доусон

Теперь я считалась опасной и непредсказуемой силой, и мне даже нравилась эта роль. Я гордилась своим бунтарством и сознательно превращала себя в человека, которого ничто не удержит и не остановит. В отличие от Мэгги, в отличие от Хендрикса, в отличие от отца – покорных овечек, с моей точки зрения. Даже папа – после своего недолгого подросткового бунта – превратился в раба обстоятельств и стал делать то, чего от него ожидали пресловутые окружающие. Все они жили так, как велел долг. Вместо того чтобы встать у руля своей жизни, они крепко спали прямо за штурвалом.

В то лето я работала на нашей фермерской торговой точке, продавала подсолнухи, кукурузу и ловцов снов, а по вечерам гуляла с подругами. Я почти не вспоминала о Тенадж. Убрала подальше все камни, которые для нее собирала, и письма, которые ей писала. Я перестала одеваться, как она, и даже сняла со стены плакат с фестивалем «Вудсток», который повесила много лет назад, просто чтобы позлить отца.

Домашние старались лишний раз не трогать меня. Я накупила блокнотов и постоянно писала, когда не занималась чем-то другим. Как я теперь понимаю, это был показной жест: я писала за завтраком за столом, во время затишья на фермерской торговой точке, в гостиной по вечерам. (Папа любил, чтобы под конец дня вся семья собиралась в гостиной.) Я доставала блокнот и ручку и сидела в демонстративной задумчивости, глядя вдаль, а потом принималась яростно писать, как будто ко мне пришла муза и от нее было не отмахнуться.

Сейчас, спустя много лет, мне неловко за мое тогдашнее поведение. Я была самоуверенной и упрямой. Совершенно несносной.

А потом все изменилось. Я пришла в «сарайчик» к Банни, в единственное место на свете, где можно было ослабить бдительность и изображать из себя восьмое чудо света. Я хорошо помню, как это было. Я лежала на своем любимом диванчике у окна, а Банни опять что-то гладила. Боже мой, эта женщина любила гладить. Она утюжила наволочки, нижнее белье и даже кухонные полотенца. Она говорила, что в размеренных движениях утюга и в запахе чистой, свежевыглаженной ткани есть что-то уютное и безопасное. Что-то, что создает ощущение контроля над собственной жизнью.

— Многое в жизни нам неподвластно. Столько проблем и ошибок. Но когда я берусь за утюг, я как бы разглаживаю все плохое, неприятное, – сказала она мне однажды. – Мы контролируем только то, что можем.

В тот день я ей объясняла, как важно записывать свои мысли, пока они не ускользнули. С моей точки зрения, проблемы решаются не посредством разглаживания мятой ткани – хотя если ей нравится гладить, то это здорово. Но настоящие решения приходят только тогда, когда человек их записывает.

— Я сама все записываю, – с гордостью сообщила я бабушке. – Документирую свою жизнь для будущей книги.

Она издала странный звук, который я приняла за поощрение.

— У меня были провалы и неудачи, – продолжала я. – И когда мне не разрешили поехать в Нью-Йорк, это стало огромным разочарованием, но я не собираюсь приукрашивать действительность. Я пишу все как есть, потому что мне кажется, что таким образом я могу лучше понять себя. И узнать свои сильные стороны.

— Фронси, – сказала она.

— Я знаю, – кивнула я и продолжила говорить.

Мол, очень трудно быть белой вороной в семье, где тебя никто не понимает. А ведь у меня не такие большие запросы. Я просто хочу быть свободной. Я была влюблена в собственные слова. Я сказала, что очень жалею, что не стала участвовать в постановках школьного театра, потому что только сейчас поняла, что участие в спектаклях дает человеку ощущение причастности к чужой истории, когда ты вживаешься в роль и как бы становишься кем-то другим.