Книга Жестокие чувства, страница 61 – Агата Лав

— Я серьезно. Я не язвлю, я хочу услышать ответ, Алина. Просто скажи, чего ты хочешь.

— Ты же не обезьянка, чтобы повторять за мной.

— Я не умею, Лина. Я не знаю, как… правильно. Все, что знаю, – это как выгрызать, как защищать, как выживать.

— Но не любить.

От собственных слов становится горько. Третьяков замирает и не торопится бросать ответную реплику. А от молчания становится только хуже. Смысл произнесенного кристаллизуется и получает печать «подтверждено».

— А ты умеешь? – вдруг спрашивает Третьяков серьезно. – Разве это не миф, что все вокруг умеют любить?

Я отстраняюсь настолько, насколько позволяет его хватка. Его ладони продолжают крепко сжимать мои плечи, но не делают больно. Только злость все равно поднимается в груди.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Может, именно поэтому ты связалась со мной. С мафиози. Потому что жизнь на грани – единственное, что заставляет тебя хоть что-то чувствовать.

— Ты сейчас назвал меня холодной стервой?

— Нет, – качает он головой. Медленно. – Я сказал другое. И я знаю, что ты научилась быть такой не от хорошей жизни. Я видел дело.

— Какое дело?

Он наконец отпускает мои плечи и даже чуть отступает, обдумывая, что сказать дальше.

— Тебя проверяла охрана, – продолжает Третьяков. – Это обычная процедура, когда в моем окружении появляется новый человек. Но то, что я прочитал… – он замолкает, будто проверяет по моей реакции, стоит продолжать или нет, – я не смог это выкинуть из головы.

Я отвожу взгляд, сжимаю губы в тонкую линию. Я догадывалась, что он все знает, но не думала, что дойдет до разговоров по душам. Я вообще привыкла быть на другой стороне баррикад. Для этого у меня есть образование и специальный кабинет, куда приходят клиенты и рассказывают о своем прошлом, проблемах, травмах… Сама я никогда не стремилась в мягкое кресло, чтобы покопаться в собственном детстве рядом с другим человеком. Я даже наедине с собой не вспоминаю те времена.

— Это все в прошлом, – бросаю куда-то в пустоту.

— Детдом можно забыть? Попытку побега? Или то, как тебя взяли в семью и потом вернули обратно?

— Смотрю, у тебя было подробное досье. – Я прячусь за глупой улыбкой и чувствую, как сильные руки Германа находят мои запястья.

— Я как раз об этом. Ты отшучиваешься и отстраняешься.

Наверное, он прав. В какой-то момент эмоций становится так много, что ты учишься их отключать. И учишься просто принимать. Стерильные простыни, чужие руки, пустые обещания и эту вечную войну за место в комнате, в чужом сердце, в собственной жизни.

— Мы похожи, Лина. Чертовски. – Третьяков делает вдох, его голос становится ниже, теплее, будто ломается. – Мы оба умеем выставлять стену, манипулировать, добиваться своего, выключать чувства.

— Думаешь, этого мало для счастья?

— Ты снова подшучиваешь.

— Герман, я…

— Ты можешь учиться на мне.

— Что? – Я поднимаю глаза на его лицо.

А Третьяков усмехается и разводит руки в стороны.

— Тут я точно безоружен, – добавляет он. – Хочешь научиться любить? Тебе повезло, я очень выносливый.

— А если я сделаю больно? – спрашиваю неожиданно серьезно.

— Можешь даже оставить пару увечий.

После разговора с Германом я спускаюсь на первый этаж небоскреба. Мне нужно развеяться, подышать свежим воздухом и побыть одной. Хотя это слишком большая роскошь. Третьяков отпускает меня со своим охранником. Главным.