Книга Корица, вино и немного желания, страница 94 – Элис Рид

У восточного выхода Лора сидела на земле, прижимая руки к ушам. Её желание петь превратилось в уверенность, что она обязана выйти на сцену сейчас. Учитель музыки сел рядом и не говорил, что она талантлива. Заставлял считать фонари, пока дыхание не замедлилось.

Миссис Лейн пыталась раздать все пирожные бесплатно: ей казалось, так город немедленно полюбит будущую кондитерскую. Госпожа Фелпс закрыла её кассу и записала сумму товара. Утром им предстояло снова решать, друзья ли они или конкурентки. Сейчас одна удерживала другую от красивого разорения.

Картеры сидели втроём. Ключи лежали в металлическом подносе. Сын хотел уехать, отец — продать половину лавки, мать — отдельную комнату. Ни одно желание не стало меньше. Но они договорились не подписывать ничего сорок восемь часов.

Я повторяла вопросы для каждого сектора, пока голос не начал садиться. Чем меньше в нём оставалось бархатной уверенности, тем внимательнее люди слушали: сценическая Мара уступала место женщине, которая устала и всё ещё отвечала.

Мэр сел прямо на край сцены и записал своё желание уйти на обороте программы. Под ним — цену: бросить обязанности в кризис. Следующее безопасное действие: созвать заседание утром.

— Вы могли сказать про розы в кабинете, — заметила я, когда он вернул карандаш.

— Тогда никто бы не воспринял серьёзно.

— Теперь воспримут слишком серьёзно.

Мэр устало усмехнулся.

— Вот она, середина между желанием и решением.

Он спустился к раненому повару и сам вызвал секретаря составлять протокол. Вино не сделало его хорошим руководителем. Пауза вернула возможность им стать.

Том подошёл ко мне, когда микрофон уже выключили.

— Ты в порядке?

— Хочу, чтобы меня выбрали. Не готова отдать голос. Следующее действие — выпить воды.

Он подал чашку и не превратил мои слова в публичное признание любви.

Я выпила. Напиток был отвратительным: соль, полынь, холодный металл. Никакой ведьмовской сладости, никакого сияния. Тело почувствовало край чашки, холод в пальцах, боль в сорванном голосе. Возвращение к себе оказалось набором простых ощущений.

— У тебя кровь, — сказал Том.

На запястье был тонкий порез от бокала. Он достал чистый платок, но не коснулся.

— Можно?

Я кивнула. Том прижал ткань к коже двумя пальцами. Даже после нашего поцелуя согласие не становилось постоянным пропуском. Это должно было казаться неловким. Оказалось нежным.

Через минуту я сама забрала платок и завязала узел.

Над площадью снова заиграла музыка — тихо, без танцев. Фонари горели. Праздник не продолжился как ни в чём не бывало, но и не исчез. Люди сидели группами, разговаривали и ждали, пока желание снова станет только частью решения.

До полуночи мы собирали имена, повреждения и свидетельства. Пятерых отправили в клинику, у двоих были вывихи, у повара — ожог, у студента на конструкции содраны ладони. Никто не погиб. Эта фраза не превращала ночь в победу, но позволяла дышать.

Помощник повара, добавивший бутылки, подошёл ко мне сам. Он был совсем молодой, с мукой на рукаве и пустым выражением лица после паники.

— Я не знал.

— Знаю.

— Это значит, я не виноват?

Я могла подарить ему облегчение. Он смотрел на меня так, как мужчины иногда смотрели перед первым комплиментом: ожидая, что я сделаю реальность удобнее.

— Это значит, вы не хотели вреда. Завтра расскажете инспектору всё по порядку и будете отвечать за то, что не проверили коробку. Не один. Но будете.