Книга Корица, вино и немного желания, страница 17 – Элис Рид

— Можно было попросить писать.

Он протянул пакет, но не приблизился.

— Это завтрак. Не взятка. Можешь не брать.

Я взяла, чтобы освободить ему руку, и немедленно возненавидела двусмысленность жеста.

— Мы идём к Адриану.

— Из-за булочек?

— Из-за вина.

Том посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось снова превратить всё в шутку.

— Хорошо, — сказал он. — Но булочки идут с нами.

Мы пошли к клинике через просыпающийся город. Том нёс пакет, не предлагая мне руку. Я держалась на полшага впереди и проверяла его отражение в витринах: темп ровный, походка устойчивая, взгляд не блуждает. В зеркале пекарни мы выглядели как пара после слишком раннего свидания. Эта картинка нравилась мне настолько, что я ускорилась.

— Ты всегда наблюдаешь за людьми через стекло? — спросил Том.

— Когда прямой взгляд может исказить результат.

В отражении витрины он повернул плечи, проверяя мою теорию нарочно.

— И какой результат у моей спины?

— Самодовольная, но координация сохранена.

Он не подхватил шутку. Через несколько шагов сказал:

— Ты боишься.

Обычный поклонник позволил бы мне сменить тему, если бы я улыбнулась. Том знал паузу перед улыбкой.

— Я отвечаю за то, что ты выпил.

— Тогда в клинике расскажешь всё, что знаешь. Не то, что выглядит лучше.

У дверей он отдал пакет булочек регистраторше, потому что в кабинет с едой не пустили. Женщина просияла. Том умел очаровывать без намерения флиртовать: запоминал имена, видел работу, благодарил конкретно. Я всегда считала обаяние искусством подачи. У него оно было формой внимания.

В приёмной клиники стояли шесть стульев, два фикуса и запах карболки, который убивал любую романтику быстрее здравого смысла. На стене висела схема лёгких. Под ней мужчина с перевязанным пальцем читал прошлогоднюю газету, девочка кашляла в рукав, её мать считала вдохи.

Я выбрала два стула у двери, оставив между нами один пустой. Том сел именно туда, куда я указала, и не придвинулся. Это послушание могло быть следствием состава. Или характера. Неопределённость делала каждый обычный жест подозрительным.

— Скажи всё, что чувствуешь, — попросила я.

— Голова ясная. Пульс быстрее обычного. Жар прошёл. Хочется смотреть на тебя.

Мужчина с пальцем опустил газету. Я повернулась к нему.

— Медицинское наблюдение.

— Конечно, — сказал он и стал читать вверх ногами.

Том усмехнулся. Потом серьёзно добавил:

— Ещё хочется соглашаться до того, как ты закончишь фразу.

Это было важнее жара. Я записала в блокнот. Почерк вышел мелким, почти Элизиным.

— Не соглашайся ни на что.

— Хорошее правило.

— Ты сейчас согласился.

Том нахмурился. Я увидела, как он физически задерживает следующий ответ — прижал язык к щеке, посмотрел в окно, досчитал до трёх.

— Правило полезное, — сказал он наконец. — Решение о нём приму позже.

Мне стало страшнее. Он мог строить паузу сам, но для этого сначала должен был знать, что она украдена. Остальные люди получат вино без предупреждения.

Регистраторша принесла нам воду. Тому — в стеклянном стакане, мне — в жестяной кружке. Он потянулся поменяться, потому что край моей кружки был погнут, и остановил руку посередине.

— Можно?

— Нет. Оставь себе стакан.

Том убрал руку. Даже забота под влиянием требовала согласия. Я запомнила это острее любой строки Книги.