Книга Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня, страница 295 – Тахира Мафи

Мне требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что тут вообще происходит.

— Но ты ведь извинился передо мной, – напоминаю я. – Вчера вечером ты сам извинился…

— Ты другая, – перебивает он меня. – Ты не в счет.

— Никакая я не другая. Я просто человек, как и все остальные. А ты доказал, что способен на раскаяние. И сострадание. Я знаю, что ты можешь быть добрым…

— Нет, я не такой. – Его голос внезапно становится жестким и властным. – И я не собираюсь меняться. Я не в состоянии стереть все девятнадцать лет своего жалкого существования. И не могу забыть все то, что я успел сделать. Я не могу проснуться в одно прекрасное утро и решить жить отныне чужими надеждами и мечтами. И чьими-то обещаниями о светлом будущем. Я не собираюсь лгать тебе, – продолжает он. – Я никогда не думал о других, никогда не приносил себя в жертву и не шел на компромиссы. Я не хороший и не порядочный и не благопристойный и никогда таковым не стану. Не смогу стать. Потому что даже пытаться стать таким было бы для меня крайне дискомфортно. И совестно.

— Как ты можешь рассуждать подобным образом? – Мне хочется сильно встряхнуть его. – Как же можно стыдиться того, что ты стараешься стать лучше?

Но он меня не слушает. Он смеется.

— Ты можешь себе только представить меня таким? Вообрази, что я улыбаюсь детишкам и выдаю им подарки на день рождения. Или бегу помогать незнакомым людям. Или играю с соседской собакой.

— Да, – киваю я. – Могу.

«Я даже видела нечто подобное», – думаю я, но вслух этого не произношу.

— Нет.

— Почему нет? – не отступаю я. – Почему в это так трудно поверить?

— Такой стиль жизни для меня невозможен.

— Но почему?!

Уорнер сжимает и разжимает кулак, потом проводит пятерней по волосам.

— Потому что я это чувствую, – говорит он, но уже гораздо тише. – Я это всегда чувствовал.

— Что чувствовал? – шепотом произношу я.

— То, что люди думают обо мне.

— Что…

— Их чувства, их энергию… это… я и сам не знаю, что это такое, – признается он. Он расстроен, он отступает назад и трясет головой. – Я всегда мог это сказать. Я знаю, что все ненавидят меня. Я знаю, что мой отец совершенно не любит меня. Я знаю о сердечных страданиях своей матери. Я знаю и то, что ты не такая, как все остальные. – Он замолкает на некоторое время, но потом продолжает: – Я знаю, что ты говоришь правду, уверяя меня, что не испытываешь ко мне ненависти. Что ты хочешь ее испытывать, но не можешь. Потому что в твоем сердце нет враждебности ко мне, а если бы была, я бы сразу об этом узнал. Так же как я знаю, – говорит он хриплым от напряжения голосом, – что, когда мы целовались, ты что-то испытывала. Ты чувствовала то же самое, что и я, и тебе от этого становится стыдно.

Паника капает из меня из всех мест сразу, заливая все вокруг.

— Как ты можешь говорить, что знаешь обо всем этом? – спрашиваю я. – К-как это вообще можно знать?

— Никто не смотрел на меня так, как ты, – шепчет он. – Никто не разговаривал со мной так, как ты, Джульетта. Ты другая. Ты сильно отличаешься от остальных. Ты могла бы меня понять. Но остальному миру не нужно мое сочувствие. Им не нужны мои улыбки. Касл, пожалуй, единственный человек, являющийся исключением из этого правила, но его стремление доверять мне и принять меня к себе только показывает, как слабо это сопротивление. Никто здесь не знает, что он делает, и всех их в конце концов попросту убьют…