Книга Тайна Скарабея, страница 17 – Татьяна Ван

Это как любить своего сына-хулигана. Даже на фоне прилежных детей он будет замечательным. Потому что – твой. Появился и развивался внутри тебя, потому что – неотъемлемая часть твоего нутра. Женя всегда сравнивала искусство и детей, хотя многие творческие личности отрицательно относились к этому, говоря, что картины, книги и все остальное – это просто вещи, но никак не дети. Но Женя придерживалась других убеждений. Ее картины были созданы из ее же плоти и крови. Так почему же они не могут быть ее детьми?

«Кроме того, любой художник вкладывает частичку души в свои картины».

Подумав об этом, Женя вздрогнула, и у нее задрожали колени. Раньше она особо не задумывалась о смысле этой фразы, считая ее вполне логичной. Но тут вдруг поняла, что некоторые художники вкладывают в свои работы не просто часть души, а ее всю.

«А потом сходят с ума».

Женя вспомнила Скарабея. Могло ли быть так, что он действительно заключил свою душу в картину и замуровал ее с помощью египетского знака бессмертия?

Впервые она начала воспринимать этот символ как тюрьму; как невозможность выбраться; как оковы. И эти глаза… ведь именно глаза – зеркало души.

— Ваша работа? – за спиной прозвучал мягкий мужской голос.

Женя слегка вздрогнула от неожиданности и обернулась, а после и вовсе обомлела. Она никак не ожидала увидеть здесь этого человека.

— М-м-моя, – внезапно севшим голосом произнесла Женя, будто сомневалась в собственном авторстве. Она не сводила глаз с мужчины.

— Загадали желание у сфинксов? – спросил он снова, проигнорировав ответ на первый вопрос. – Не смущайтесь. Я видел, как загадывали.

Он подмигнул, и его глубокий шрам, который тянулся от правого виска к уголку губы, исказился. Поравнявшись с Женей, мужчина принялся рассматривать ее картину.

— Довольно необычно в сравнении с остальными. Не находите?

— Да, – буркнула Женя и из-за тревоги непроизвольно сжала пальцами мочку уха.

— Искусство переполнено необычными вещами и идеями, – с легкой усталостью в голосе произнес мужчина. – Живопись не стоит на месте. Сейчас трудно кого-то удивить. Но тут…

Он будто говорил сам с собой и не хотел, чтобы его перебивали, поэтому Женя молчала. И если несколько недель назад она не отвечала ему из-за страха, ведь тогда ей показалось, что она встретила городского сумасшедшего, то сейчас не могла открыть рот из-за дикого смущения. Женю осенило, что не в меру разговорчивый мужчина мог быть тем самым куратором, которого все так ждали. Хотя он мало походил на профессора. Сколько ему – лет тридцать пять или сорок?

— Ян Матвеевич, мы готовы.

Женя обернулась на женский голос. Это была Марина Викторовна.

— Есть свой узнаваемый, особенный, но еще не до конца сформированный стиль, – задумчиво продолжил профессор.

Ничего больше не сказав, профессор направился в конец зала, оставив опустошенную Женю наедине с ее работой.

«Ян Матвеевич?! Профессор, благодаря которому Кира поступила в Академию?! Стоп! У меня есть свой собственный стиль?!»

Женя медленно подошла к остальным художникам и аккуратно присела на стул, будто боясь, что он фарфоровый. Или она сама фарфоровая. И от любого резкого звука или комментария расколется на миллиард осколков.

В этот момент профессор откашлялся и окинул взглядом присутствующих, ни на ком особо не задерживаясь.