Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 66 – Ласковый Звездочет

Их не обжигали. Их сушили на солнце два дня, и они оставались хрупкими, сырыми, ломкими.

Я это отметил и не понял, а понял позже, и, когда понял, у меня по спине пошёл холод, потому что это было продумано.

Сосуд, который нельзя использовать. Который рассыплется, если в него налить. Сделанный только чтобы поставить в землю.

Ходили за седловину, к Тимбе, где я до этого был один раз и то мельком.

Кладбище лежало на северном склоне — на том, с которого не видно моря.

Это, кстати, само по себе было решением. С южной стороны седловины море видно отовсюду, а тут его не видно нигде, и, чтобы его увидеть, надо подняться обратно на гребень.

Тех, кого взяло море, хоронят там, откуда моря не видно.

Шли в сумерках, до захода.

Шли почти все — человек сто пятьдесят, растянувшись по тропе. Впереди женщины с сосудами. За ними мужчины.

Тисса шла с матерью.

Я шёл в хвосте, потому что мне там было место, и потому что оттуда всё видно.

Сосуды несли не все. Несли те семьи, у кого было кого поминать.

Я считал. Четыре.

Кладбище оказалось больше, чем я думал. Гораздо больше.

Оно шло по склону широкой полосой, метров сто в длину, и это были не могилы в нашем понимании — это были ямки. Небольшие, с локоть глубиной, обложенные по краю мелким камнем, и в каждой стоял или лежал горшок, засыпанный до половины.

Они лежали рядами.

Ряды были кривые, потому что кривой склон, — но это были ряды, и ряды шли снизу вверх, и было понятно, где старые, а где новые.

Старые ряды заплыли. Камни на них вросли в землю, горшки развалились и превратились в черепки, а некоторые ямки уже угадывались только по кольцу камешков.

Новые были свежие.

Обряд, как мне потом объяснил Ниссо, справляют не каждый год. Раз в три года, к концу лета, и в него сводят всех, кого море взяло с прошлого раза.

Четыре сосуда за три года.

Я начал считать ямки сразу, как только сообразил, что вижу, и считал всё то время, пока люди устраивались и пока знахарка ходила вдоль верхнего ряда и что-то расставляла.

Сорок четыре.

Сорок четыре ямки только на этом склоне, только те, что я сумел разобрать. Ниже, у самой земли, что-то ещё угадывалось, но я не поручусь.

Теперь считаем.

Двести человек на острове. Мужчин, выходящих на воду, — полсотни. Вода вокруг, лодки долблёные, штормы, ныряние, зимняя рыбалка.

Люди тонут. Конечно тонут. Это нормальная, обычная, ежегодная плата любого приморского посёлка. Сколько?

Один в год. В плохой год — двое.

Четыре за три года — это ровно оно. Тютелька в тютельку.

Нижние ряды были старше верхних заметно, но не на век: земля их съела не до конца, камни осели, а не вросли. Я не берусь называть срок точнее, чем «поколение, может, чуть больше», — по осадке грунта на глаз точнее не скажет никто.

Значит, сорок четыре ямки на поколение с небольшим. Полтора в год.

Всё сходилось. Я даже успел этому обрадоваться.

А потом посмотрел на порядок.

Ямки шли не ровно.

В большинстве рядов их было по одной-две. Год, другой год, третий.

А потом вдруг — шесть подряд, в одном ряду, с одинаково заплывшими камнями.

Дальше опять по одной. Потом ещё кучка — пять.

Потом опять по одной.

Я стоял в хвосте толпы, в сумерках, и глазами разбирал этот склон на группы, и у меня в голове очень спокойно, без всякой драмы, складывалось то, что складывается у любого человека, который двенадцать лет учился видеть систему в разбросе.