Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 69 – Ласковый Звездочет

Я знаю себя. Я бы сказал.

А сказать тут было нечего, и я сидел на камне и молчал, и это оказалось единственно верным, потому что молчать рядом — это тоже действие, и на некоторых языках оно единственное разборчивое.

Потом она заговорила.

Не со мной. Вниз, в землю, в этот засыпанный до половины горшок.

Она говорила тихо, минуты две, и я не понял почти ничего — обычные слова, домашние, про еду и про Ниссо и про то, что кто-то что-то сделал.

Так разговаривают с человеком, а не с могилой.

А потом она замолчала, набрала воздуха и сказала имя.

— Са́рно.

Вслух.

Я вздрогнул, и я не из тех, кто вздрагивает.

Четыре года назад на этом самом склоне при полутора сотнях людей это имя назвали один раз, и с той минуты оно принадлежало этому месту, и произносить его было нельзя ни ей, ни матери, ни Ниссо, ни кому бы то ни было ещё.

Она сказала его в темноте, одна, сидя на корточках над сырым горшком.

И повторила ещё раз, громче.

— Сарно.

Я сидел в двух шагах и очень хорошо понимал, что вижу.

Это была не тоска. Это не человек не выдержал и позвал отца.

Она проверяла.

Она произнесла запретное имя вслух на кладбище — и ничего не произошло. Ни грома, ни моря, ни знака. Просто ветер и цикады.

И вот это, я думаю, и было главным её решением за всю ту неделю: если можно назвать имя и ничего не случится — значит, всё остальное тоже можно.

Она поднялась, отряхнула колени и посмотрела на меня.

В темноте лица не было видно. Была только поза, и по позе я понял, что она ждёт.

Она ждала, скажу ли я ей, что так нельзя.

Я встал и сказал единственное, что у меня было и что я умел выговорить правильно:

— Сарно.

Тоже вслух.

Она постояла ещё секунду.

Потом пошла вниз, и я пошёл за ней, и до самого посёлка мы не сказали друг другу ни слова.

После обряда был поминальный обход.

Люди шли по домам тех, кто сегодня ставил сосуды, и в каждом доме им давали по горсти чего-нибудь. Обходили все четыре, а после них шли уже кто к кому хочет. Это занимало полночи и, судя по всему, было единственным вечером в году, когда весь остров ходил друг к другу в гости.

Я пошёл со всеми. Мне никто не запрещал, а держаться отдельно после того, что сказал Гуляев, было бы глупостью.

Третьим по счёту был дом Спирали.

Я вошёл в него в первый раз.

Дом был двухуровневый, единственный такой на острове: внизу хозяйственное, наверху жильё, наружная каменная лестница сбоку. Внизу, куда пускали, стояли питты — я насчитал одиннадцать больших и шесть поменьше, и это, в общем, было больше, чем во всём нижнем ряду вместе взятом.

Народу набилось человек тридцать. Давали толчёное зерно с мёдом, по горсти в подставленную ладонь.

Раздавала жена Спирали — женщина лет пятидесяти, которую я до этого видел мельком раза три и которая, как я потом узнал, знала на этом острове всё.

Я взял свою горсть, отошёл к стене и стал есть медленно.

Стена была хорошая. От неё было видно всё помещение.

Корзин было две.

Первую я знал: большая, плетёная, с широким горлом, стояла у самого входа. В неё Черпак швырял бирки за воду — я эту корзину видел каждый день на площадке, её носили туда-сюда.

Вторая стояла в глубине, в нише, и была меньше раза в три.

Я её уже видел.

Я её видел на третий день, когда шёл мимо этого дома и заглянул в дверь, — и тогда я отметил про себя «корзина с брусочками» и пошёл дальше, потому что все корзины на этом острове были с брусочками.